Две карамельки в Аксу.
Автор: Юрий Кошеленко, Ростов-на-Дону
В 1988 году мы — секция «Спартак» поехали в Памиро-Алай, ущелье Аксу. Сейчас это звучит как название классного горного района, но тогда это было просто слово, от которого заранее пахло в первую очередь неизвестностью и приключением, для меня это был первый выезд в Азию.
Две карамельки в Аксу., изображение №1
Я пишу это в память о нашей компании — дружной, схоженной, крепкой, где каждый был не только “товарищем участником”, но и своим в доску: Кремень, Фишер, Мацик, Астахов, Трахт, Кривой, Коновал, Митряев, Плетень, Жигал. В такие поездки люди едут вроде за горами, а возвращаются вплетенными в общий рисунок понимания жизни.
До базового лагеря тогда машина не проходила. Где-то ниже, на доступной точке, нас выбросили вместе с грузом: железо, еда, палатки, всё, с чем потом будем жить и лазить недели. И началось то, что сейчас назвали бы логистикой, а в ту пору именовали проще: челночить, ять. В славных советских традициях.
Десять с хвостиком километров вверх, десять вниз. Одна ходка. Затем во второй половине дня ещё такая же. Набор высоты вроде и не страшный, ущелье не взлетало стеной, но трудоёмкость присутствовала, особенно после первого рейса. Рюкзаки по тридцать, тридцать пять килограммов, в принципе для молодых и задорных нормальный вес. Лямки не просто тянут вниз, они постепенно вынимают из тебя город, обыденные лишние мысли. В голове играют “Воскресенье” и “Машина времени”.
На второй ходке я уже был подуставший. Это было то состояние, когда ты ещё идёшь, ещё можешь, но внутренний счётчик начинает щёлкать громче, и ты слышишь своё тело так, как в обычной жизни не слышишь никогда.
Каждый двигался своим темпом, в какой то момент я остался на тропе один, впереди показался ручей с излучиной. Вода делала поворот, как будто сама выбирала, где ей быть красивее. На изгибе стояла арча тёмная, цепкая, с этой полынной горечью в запахе, который нельзя спутать ни с чем. Трава вокруг была свежая, плотная — такая, что хотелось лечь спиной и перестать быть вьючным хотя бы на минуту.
Две карамельки в Аксу., изображение №2
И тут произошло главное: тело само попросило. Не я решил, не я подумал. Просто внутри поднялось простое, спокойное: давай передохнём.
Я опустил рюкзак. Он грохнулся на землю с тяжёлым, монолитным звуком. Сразу стало легче не столько плечам и спине, сколько голове. Я присел рядом с водой, услышал её по-настоящему: не как фон, а как живую речь. Горный ручей не журчит — это городское слово, оно не точное. Горный ручей разговаривает: булькает на камнях, шипит на мелководье, гудит в глубоких местах. У каждого поворота свой голос. У излучины, где я остановился, голос был низкий, спокойный — вода шла по глубокому руслу, огибая корни арчи, и камни на дне перекатывались, придавая звуку мягкую неровность.
Горная вода — она всегда вкусная после нескольких часов пахоты, в тот момент она была ароматнее и слаще, чем молоко в детстве из под коровы.
Я пил прямо из ручья. Холодно, резко, до ломоты в зубах, и будто в глотку входит не вода, а ясность. Никаких сомнений: это было самое простое, самое правильное действие в мире.
А потом я полез в клапан рюкзака. И там, как маленькая удача, лежали две конфеты. Сливовые карамельки: обычные, дешёвые, из тех, которые в городе даже не замечаешь. Но город мы уже оставили далеко внизу и вместе с ним привычку обесценивать малое.
Две карамельки в Аксу., изображение №3
Я положил первую карамельку в рот
И случилось то, чего я не ожидал. Вкус был не просто приятный. Он был невозможный. Конфета будто растеклась по нёбу, утонула на языке, и рецепторы заплясали танец восторга. Это не было всего лишь сладко. Случилось переживание, как будто организм наконец получил именно то, чего просил весь день: не только глюкозу, а подтверждение, что ты жив, что ты имеешь право на эту минуту.
Сливовый привкус: терпкий, тёплый смешался с ледяной водой. И в этом сочетании было что-то совершенно взрослое и одновременно детское: как будто ты нашёл секретный выключатель счастья, золотой ключик, который существует только в моменте, когда ты его заслужил.
Я сидел у ручья, рядом с арчой, и слушал, как природа ущелья живет вокруг, не для нас и не против нас, а просто как она умеет. И внутри было странное растворение: я перестал быть “я, который несёт груз”, и стал частью этой сцены: травы, воды, холода, усталости, воздуха. Всё совпало.
Две карамельки в Аксу., изображение №4
Я доел первую карамельку и подумал вторую лучше оставить, еще треть пути. Пусть будет как маленький талисман. И всё же я не выдержал. Вторая тоже ушла в рот, и восторг повторился, но уже иначе: ещё глубже, потому что тельце как будто узнало, что происходит, и раскрылось навстречу полностью.
В городе у нас много вкусов, много мимолетных радостей, много мнимых наград. Но очень часто они не имеют веса. Они не привязаны к усилию. Они не заработаны телом. А здесь — каждая молекула простой еды была уместна.
Потом, конечно, надо было вставать. Поднимать рюкзак. Возвращаться в тот же ритм и вновь петь песенки из любимого репертуара в том числе: “из Баксана маршрут начинаем опять”. На повороте догнал своих, кто-то шутил, кто-то молчал. Кто-то уже давно жил в той горной тишине, где разговоры становятся короткими и точными. Потом базлаг, восхождения, закрытие 1 разряда пятеркой на Аксу.
Две карамельки в Аксу., изображение №5
С тех пор прошло много лет, и я могу честно сказать: я не ел в жизни ничего вкуснее, чем эти две сливовые карамельки в том далеком юношеском прошлом.
Не потому что конфеты были особенные. А потому что в тот момент особенным был я, переписанный усталостью, водой, набором высоты и тем простым счастьем, которое приходит только тогда, когда ты его не покупаешь, а находишь по дороге, случайно в клапане рюкзака, но в нужный момент. В правильном месте, в начале желанного пути.
И, может быть, именно это и есть одна из главных вещей, за которые мы любим горы: они возвращают ценность малому. Делают сладкое — настоящим. А жизнь — слышимой.
