Великая Отечественная война. Оборона Кавказа. Тайна Марухского ледника.





Эта статья составлена из ранее опубликованных очерков и отрывков из книг…

Составители: Герман Андреев – врач, МС СССР.

Владимир Пестов – экономист, КМС СССР.

Андреев Г.

О Великой Отечественной войне сказано и написано бесконечно много – и романы, и воспоминания, и фильмы, т.д. Мы, кажется, все знаем об обороне Ленинграда, о Сталинградской битве, о Курской дуге и других сражениях. Но об обороне Кавказа написано как-то скудно, отдельные фрагменты, эпизоды, из которых трудно сложить общую картину. А ведь в стратегических планах Гитлера Кавказ занимал громадное и особое место. Ему нужна была нефть Баку, выход в Иран, вовлечение в войну как союзника Турции.

Готовя подборку статей для главы о войне, нам как альпинистам хотелось обратить ваше внимание не только и даже не столько на значимость этой обороны, сколько на подвиг людей его совершивших в необычайно суровых и сложных условиях. Ведь защищали Кавказ, в основном, люди не только не подготовленные к войне в горах, но даже не представлявшие, что это такое, впервые их увидевшие.

…Кого заинтересует эта тема с документальной точки зрения, рекомендуем, в первую очередь книгу А. Гречко «Оборона Кавказа».

Оборона Кавказа проходила по широкой линии фронта – от Новороссийска до Моздока. На этих плацдармах в ходе изнурительных, кровопролитных оборонительных боев было остановлено наступление немецких войск. Об этих сражениях литературы много – и документальной, и художественной, и мемуарной.

Остановив врага на ключевых направлениях, наши войска в силу различных причин отступали по ущельям рек Зеленчук, Кубани, Баксан и др. до перевалов Главного Кавказского хребта. И здесь развернулись полные трагедий бои, в ходе которых наши немногочисленные соединения, не имеющие горной подготовки, стояли на смерть и не пропустили фашистов к морю, к бакинской нефти. Но об этой героической обороне написано мало. К их числу относиться две книги А.М. Гусева (От Эльбруса до Антарктиды, М., 1972; Эльбрус в огне, М., 1980) и книга Гнеушева В., Попутько А. Тайна Марухского перевала, М., Сов. Россия, 1971. Именно эта – последняя книга, в которой собраны воспоминания участников боев, получила широкий отклик среди всего советского народа и пробудила массовое движение по проведению походов и слётов на перевалах и сооружению на них памятников, памятных досок, и обелисков. К сожалению, сейчас это движение забыто, и памятники в основном стоят заброшенные, кроме одного – о чем читайте ниже.

Мы, как альпинисты, провели много сезонов в горах Кавказа и прекрасно понимаем – в каких нестерпимо тяжелых условиях сражались наши старшие товарищи. Преклоняемся перед их подвигами. В год 60-летия Великой победы их светлой памяти мы посвящаем эти страницы.


Беззаветную отвагу и самоотверженность проявили советские воины в боях за перевалы. В начале января 1943 г. войска 46-й и 37-й армий перешли в общее наступление. Стремительно продвигаясь по предгорьям Кавказа, 37-я армия в ночь на 16 января 1943 г. перерезала южнее г. Черкесска Военно-Сухумскую дорогу и продолжала гнать фашистов. Гитлеровские войска на перевалах оказались в катастрофическом положении. В условиях суровой высокогорной зимы, взрывая тропы, склады и канатные дороги, попадая под лавины и камнепады, фашистские «альпийцы», бросая тяжелое вооружение, минируя все, что не успели уничтожить, поспешно отступили. Перевалы были очищены от фашистов.

В память об отважных защитниках перевалов Кавказа на оживленной туристской трассе Черкесск - Домбай, на северной окраине шахтерского поселка Орджоникидзевский Карачаево-Черкесской Республики, сооружен музей-памятник .



Мемориал включает комплекс сооружений по обеим сторонам автотрассы: железобетонное здание музея в форме круглого дота диаметром 11 м, высотой 5 м на пандусе, рядом братская могила. На противоположной стороне - стелы-бойницы высотой 10 м, между стелами и у братской могилы горит Вечный огонь.

Стелы соединяются со зданием музея железобетонными надолбами разного размера, символизирующими подвиг воинов, заслонивших собой Кавказские горы. В музее развернута экспозиция, рассказывающая о боях за высокогорные перевалы Кавказа. Памятник открыт 2 ноября 1968 г. Авторы памятника - архитекторы В. Давитая, А. Чиковани, скульптор Г. Каладзе.

Мы, как альпинисты, провели много сезонов в горах Кавказа и прекрасно понимаем – в каких нестерпимо тяжелых условиях сражались наши старшие товарищи. Преклоняемся перед их подвигами. В год 60-летия Великой победы их светлой памяти мы посвящаем эти страницы.



Пестов В.

В семидесятые годы прошлого века советскими и американскими киномотаграфистами был создан многосерийный документальный фильм «Неизвестная война». Такое парадоксальное название носил фильм о самом глобальном событии ХХ века потому, что для населения США война советского народа с фашистской Германией со всем её трагизмом, неисчислимыми разрушениями и гибелью миллионов людей на полях сражений и мирных жителей была второстепенным эпизодом Второй мировой войны. Они знали и были уверенны в другом – победу над фашистской Германией одержали союзники (США, Англия) благодаря открытию 2-го фронта в Европе. Фильм имел громадный мировой резонанс. Я понимаю, что аналогия, о которой я сейчас скажу, несоизмерима по значимости самим событиям, но считаю, что по существу она правомерна. А заключается она в том, что битва за Кавказ (такое распространенное название она получила в литературе о ВОВ) для нашего народа тоже была «неизвестной войной». Она носила, как бы локальный характер, без масштабных боев, без впечатляющих потерь (да там тоже погибали солдаты – несколько десятков тысяч, а не сотни тысяч, как под Сталинградом), жертвы и лишения мирного населения несравнимы с потерями и лишениями населения блокадного Ленинграда. И стратегически на исход ВОВ битва за Кавказ вроде бы не имела значения. Мы знаем, что этапными, «переломными» в войне были битвы под Москвой, Сталинградом, на Курской дуге и др. История не имеет сослагательного наклонения. Но можно представить результаты выхода немецких войск за Кавказский хребет – Бакинская нефть, в которой остро нуждалась ударная сила фашистской армии – танки, вступление в войну Турции на стороне Германии и т.д. О том, что именно такими были стратегические планы Гитлера, читайте в книге «Совершенно секретно! Только для командования»: М., «Наука», стр. 375-388.

О том, какой ценой отстояли перевалы, какой героизм и самоотверженность были проявлены в полной мере, знают только те, кто там воевал. Но сами они мало об этом писали и говорили, и подвиг их оставался как бы забытым…



Я бы хотел поделиться некоторыми личными воспоминаниями. Родился я в Ленинграде, здесь жили мои многочисленные родственники, но войну я встретил в небольшом, цветущем и уютном городе Армавире. Отец уже в июле был мобилизован, ушел на фронт и погиб в бою под Ростовом-на-Дону в 1942 г. Мама работала, а я и сестра (старше меня на 4 года) ходили в школу. Конечно, мы жили войной, испытали все её тяготы (недоедание – основной продукт кукуруза и мозоли на руках от самодельной крупарушки, на которой её мололи), «похоронки», которые получали соседи (и которая, как я уже отмечал, не миновала и нас). Но пока война шла далеко и знали мы о ней только то, что говорили по радио – героически сражался Ленинград, фашисты разгромлены под Москвой, отступаем на заранее подготовленные рубежи, и из газет – где описывались подвиги наших солдат и злодеяния врага. И мы непоколебимо верили – еще немного и враг побежит. В марте-апреле 1942 г. к нам в Армавир из блокадного Ленинграда приехала мамина сестра с полуторагодовалой дочкой. Она мало что рассказывала. Но ведь она проехала через всю страну, где шли бои!

И вдруг летом 1942 г. немцы захватили Харьков, затем Ростов.

Это уже рядом. Началась паника, люди стали уходить и уезжать кто - куда. Но Ростов наши отбили и маме на работе приказали – работать и никакой паники, а то…

И опять же вдруг где-то в июле в обычный спокойный, солнечный день над городом появилось много самолетов с крестами и началась бомбежка. В несколько минут центра города не стало, одни руины (они стояли до начала 50-х годов).

А потом августовской ночью потянулись солдатские повозки и нам сказали, что немцы идут следом. Мама схватила какие-то вещички, нас с сестрой и мы пошли из горящего города под грохот пушек. Дошли до хутора Синюха, дальше идти не было сил, да и неизвестно куда. Где-то в середине сентября заскочил немецкий патруль, с опаской похватали кур, свиней и скрылись.

В октябре мы вынуждены были вернуться в Армавир. Город затих, жители выходили из домов только днем, по улицам ходили немецкие солдаты – уверенные, хорошо обмундированные и говорили: «Сталинград – капут», «Москва – капут». Жизнь замерла. Но в ноябре опять начались бомбежки – теперь бомбили наши самолеты.

И опять же вдруг в начале января среди немцев началась какая-то суета, пропала самоуверенность.

Но войск было много – танки, артиллерия, автомашины с солдатами. Весь день они шли нескончаемым потоком – спокойно, размерено, и казалось, им ничего не грозит. А под утро в окно тихо постучали – и шепот: «Немцы здесь есть?». Выскочили на улицу – наши бойцы – кто в полушубках, кто в потрепанных шинелях. А немцы? От вчера еще необозримого, мощного потока техники и людей не осталось и следа. Как бывает весной – еще утром лежит плотный снег, а ночью его смыло дождем и унесло весенними водами. Утром перед глазами совсем другая картина и тебя охватывает легкое, необъяснимое чувство – зима и все трудное прошло, впереди весна, тепло, солнце…

Я пишу об этих детских воспоминаниях только потому, что для меня они как-то изнутри объясняют героизм и прозу обороны Кавказа. Немцы шли уверенно, упоенные победами и не встречали мощного организованного сопротивления. Но танки и техника встала в горных ущельях, а специально подготовленные, обученные и экипированные горные егеря дивизии «Эдельвейс» не смогли одолеть неподготовленных, плохо одетых, голодных наших красноармейцев, которые, сражаясь на своей земле, отстояли Родину.

Когда я занялся альпинизмом и в пятидесятые годы побывал на перевалах Клухор, Донгуз, Бечо, в ущельях Накры, Аксауты, Гвандры и, видя там следы войны, я попытался представить общую картину этих боев. Расспрашивал Е. Белецкого, Ю. Одноблюдова, Н. Гусака, разговаривал с жителями горных сел. Конечно, я прочитал много литературы о войне и знаю какую роль сыграли в битве за Кавказ победа под Сталинградом… Но вот этот обыденный подвиг людей отстоявших Кавказ вызывает удивление, восхищение и преклонение.

Спасибо Вам всем! И вечная память павшим!


Источник:

Комментарии (36)

Всего: 36 комментариев
  
#8 | Анатолий »» | 30.05.2014 17:41
  
0
Встречи.


Накануне 45-й годовщины Советской Армии Карачаево-Черкесский обком комсомола пригласил в гости к молодежи области Никифора Степановича Васильева - бывшего комиссара 810-го полка, который живет сейчас в Краснодаре. В это время мы уже имели связь с бывшим замполитом роты автоматчиков киевлянином Андреем Николаевичем Гаевским. Связались с ним по телефону и тоже пригласили прибыть на встречу. Когда сообщили, что приезжает Васильев, у него задрожал голос:

- Я постараюсь прилететь,- взволнованно говорил Гаевский.- Вы не представляете, какое это счастье через два десятка лет встретить своего боевого комиссара.

В телефонном разговоре Гаевский сделал для нас неожиданное открытие: он назвал адрес командира взвода разведки Василия Федоровича Толкачева. Того самого Толкачева, о котором еще в начале наших поисков рассказал бывший разведчик 810-го полка Иван Васильевич Подкопаев.

Оказывается, Толкачев, прочитав в "Комсомольской правде" воспоминания Гаевского, прислал своему боевому другу теплое письмо. Итак, адрес Толкачева был в наших руках: Тамбовская область, Мичуринский район, село Тормасово. На письмо Толкачев ответил телеграммой, в которой было лишь одно слово: "Еду!"

Так спустя 20 лет встретились три ветерана, три однополчанина, встретились на тон земле, на которой героически сражались. Трудно передать словами эту сердечную и трогательную встречу. Они обнимали и целовали друг друга, не стыдились слез. Несмотря на годы разлуки, узнали друг друга. Не сразу завязался разговор. Им хотелось помолчать, насмотреться. Как родные братья, гладили друг другу волосы, подолгу смотрели в глаза и затем уже сообща выясняли, кто как изменился за эти годы, по каким дорогам жизни пришлось пройти каждому.

И Толкачев, и Гаевский с большой человеческой теплотой отзывались о своем комиссаре. Они его знают как исключительно скромного, чуткого человека, настоящего коммуниста. Он в те трудные дни был поистине отцом солдат. Вспомнили такой эпизод: однажды во время перехода по крутым отрогам ледника Васильев оступился и чуть не полетел в пропасть. Рискуя собственной жизнью, солдаты спасли жизнь своего комиссара. Ветераны вспоминали и фуфайку Васильева, изрешеченную пулями.

- Наш комиссар,- шутит Толкачев,- родился, видимо, в счастливой рубашке, его вражеские пули не брали.

Сам Васильев больше всего рассказывал о людях полка. О себе он сказал лишь несколько общих слов: после марухских боев был в действующей армии до конца войны, вышел в отставку в звании подполковника, сейчас работает в Краснодаре.

Васильев, среднего роста человек, с ясными, внимательными глазами, подкупает своей скромностью. Он умеет найти невидимые нити к сердцам людей. Ветераны марухских боев, собравшиеся во время этой встречи, и сейчас считали его своим комиссаром, внимательно прислушивались к его мнению по любому вопросу.

Василий Федорович Толкачев выглядит старше своих лет. Большая шевелюра густо усеяна сединой. На лице, преждевременно изрезанном неглубокими морщинками, можно заметить следы пережитого. Но десятки ранений, сто смертей, которые ежедневно смотрели в глаза Толкачеву, не сломили его веселого характера. Он без конца шутит, вспоминая дни боевые.

- В моих глазах, - говорит улыбаясь Васильев, - Толкачев и сейчас разведчик, такой же непоседа, каким был и тогда. Не представляю тебя учителем.

- Будьте спокойны. Дисциплинка у меня железная и в школе, и дома...

- Я в этом не сомневаюсь.

Васильев снова с отцовской нежностью посмотрел на Толкачева, похлопал его по плечу и неожиданно расхохотался.

- Я вспомнил один интересный эпизод, - начал рассказывать Васильев. - Было трудно, очень трудно. Несколько дней мы буквально голодали, поэтому и среда офицеров штаба полка невольно возникали не столько шутливые, сколько горестные размышления о еде. Ведь не случайно в пословице народной говорится: голодной куме - и хлеб на уме.

Не помню, кто-то сказал:

- Завтра христианский праздник, и фрицы, видимо, отметят его банкетом.

- Не мешало бы попасть к ним за стол,- пошутил один офицер.

- Нас туда не пустят,- продолжал третий.- Вот Толкачева они бы приняли. Он у них часто бывает в "гостях", и они его считают "своим" парнем.

Толкачева эти дружеские остроты задели за живое, и он, что-то недовольно буркнув себе под нос, вышел из землянки на очередную ночную вылазку в тыл врага.

А на рассвете мы были потрясены, когда увидели Толкачева и его разведчиков, выгружавших из мешков трофеи: муку, консервы, печенье, конфеты.

- Кушайте, друзья, на здоровье,- с легкой иронией отвечал на вчерашние остроты Толкачев.- Все равно у егерей теперь банкет не состоится и мука им теперь не нужна...

- Долго потом "разыгрывали" Толкачева, как он немцев "накормил", - закончил свой рассказ Васильев, снова глядя на разведчика.

- Да, да, - смущенно улыбнулся Василий Федорович, - было такое дело...

Много замечательных боевых дел совершил бесстрашный разведчик Василий Федорович Толкачев. Об этом рассказывает Андрей Николаевич Раевский, которому приходилось вместе с другом ходить в тыл врага. Об этом широко писала в те дни солдатская газета "Герой Родины".

Сам Толкачев о себе говорит скупо:

- Когда началась война, я был курсантом Бакинского пехотного училища. Окончив его по сокращенной программе и получив звание младшего лейтенанта, прибыл в 810-й стрелковый полк 394-й дивизии. Помню, перед маршем на перевал командир полка майор Смирнов и комиссар полка старший политрук Васильев собрали коммунистов и комсомольцев и объяснили задачу. Я понял, что предстоят тяжелые бои с отборными частями фашистов. Хотелось вступить в бой комсомольцем, ведь мне было тогда всего двадцать лет. Так что, идя на Марухскпй перевал, я имел в кармане комсомольский билет.

А идти на встречу с врагом взводу разведчиков младшего лейтенанта Толкачева пришлось первому. Первым спустился в ущелье, первым вступил на ледник. А он оказался коварным. Идет человек и вдруг исчезает в глубокой трещине, скрытой под снегом.

- Попал и я в такую трещину, - говорит Толкачев. - И если бы не шагавший рядом со мной солдат, не выбраться бы мне оттуда.

Утром немцы, занимавшие выгодную высоту, встретили разведчиков шквальным огнем.

Разведка подробно доложила командованию о противнике.

"Выбить врага с высоты!"-таков последовал приказ. Его отправилось выполнять одно из подразделений полка. Много раз повторили горы эхо залпов. Геройски сражались бойцы этого подразделения, но никому из них не удалось вернуться...

Ночью Толкачев был вызван к командиру полка майору Смирнову.

- Дошла очередь и до тебя, - с тревогой в голосе сказал майор и подробно объяснил ответственную задачу.

Идти надо было бесшумно. Разорвав шипели, разведчики обмотали ноги. Захватили веревку. Когда на гребне хребта забрезжил рассвет, разведчики добрались наконец до высоты. Немцы открыли массированный пулеметный огонь из блиндажа, построенного на вершине каменистой горы. Дзот оказался неприступным. Толкачев быстро принял смелое решение. Поручив командовать взводом своему помощнику, он сам осторожно пополз к обратному скату высоты. Здесь скалы обрывались почти отвесно, и поэтому немцы с этой стороны считали себя в безопасности.

Командир взвода, вооруженный гранатами, достиг вершины. Увлеченные перестрелкой с разведчиками, фашисты не заметили его. Толкачев одну за другой бросил в блиндаж две гранаты. Раздался оглушительный взрыв. Стремительным броском он пытался было ворваться в блиндаж, но вдруг увидел, что из него выскочил человек в форме командира войск НКВД. Толкачев от неожиданности растерялся. "Неужели своих накрыл", - мгновенно промелькнуло в голове. Но здесь он заметил, что "свой" пытался извести гранату, чтобы угодить в него. Толкачев понял, что это маскарад, и пустил из автомата короткую очередь. "Свой", схватившись за живот, камнем упал наземь, и в это время разорвалась собственная граната, которая доконала замаскированного фашистского офицера. Рядом с ним лежало еще восемь трупов.

Настала тишина, но ненадолго. Едва Толкачев поднялся из-за укрытия, как снова засвистели над головой пули. Он метнулся за камень, но здесь прямо перед глазами вырос столб огня. Гранатой Толкачев был ранен в обе ноги. Вскоре подоспели разведчики. Истекая кровью, командир взвода продолжал руководить боем.

Взвод разведчиков удержал высоту до подхода батальона. Был захвачен пленный эдельвейсовец и ценные документы. Обратно по крутым, каменистым скалам несли бойцы на плащ-палатке своего раненого командира. Толкачев одним из первых на Марухском перевале был награжден орденом боевого Красного Знамени.

- По труднодоступным горным тропам, - говорит Толкачев, - меня вместе с моим дорогим другом ПНШ-1 Михаилом Александровичем Окуневым доставили в госпиталь в Сухуми. Это был трудный путь, так как вез нас с ледника на своей спине непослушный, бесчувственный ишак, которому не было никакого дела до наших ранений. Окунев и здесь не унывал, он много шутил над ишаком. В госпитале у меня извлекли четырнадцать осколков, а один так и остался в ноге на память до сего времени.

После выздоровления Толкачев снова был на Марухском перевале, затем воевал на Кубани и Украине, дошел до Германии. Был еще три раза ранен.

- Я безмерно рад, - возбужденно говорит Василий Федорович, - встрече после двадцатилетней разлуки с моими боевыми друзьями на священной для меня земле Карачаево-Черкессии, где мы стояли насмерть.

- Вам предстоит еще встреча со своим солдатом.

- С кем?

- С Иваном Васильевичем Подкопаевым.

- Как?! У вас в области живет мой разведчик?

- Да. В станице Кардоникской. Он первый рассказал нам о вас.

Толкачев долго припоминал эту фамилию, но так и не мог вспомнить.

- Ну, ничего, при встрече я сразу узнаю своего, они у нас все меченые,- попытался шутить Толкачев.

Андрей Николаевич Гаевский выглядит моложе других участников боев. Но это лишь внешне. На самом деле суровые бои в снежных, заоблачных вершинах дают сейчас о себе знать. И если присмотреться внимательно в его лицо, то бледно-синие оттенки под глазами выдают Гаевского, как сердечника. Он учился, продолжительное время работал в аппарате ЦК ЛКСМУ, ЦК партии Украины, закончил Академию общественных наук при ЦК КПСС, успешно защитил диссертацию и получил ученую степень кандидата исторических наук, имеет воинское звание полковника.

Когда начинались бои на Марухском перевале, Андрей Николаевич Гаевский был направлен в 810-й стрелковый полк на должность политрука роты автоматчиков. Младший политрук Гаевский только возвратился тогда из Ирана, где был в составе наших воинских частей.

По отношению к другим офицерам роты автоматчиков у Гаевского было выгодное преимущество - он был опытным альпинистом, в котором сочетались смелость и отличное знание суровых законов гор. Эти знания и опыт как нельзя лучше пригодились автоматчикам, которые впервые находились в горах.

Гаевский, таким образом, был не только политическим воспитателем автоматчиков, но и инструктором альпинизма. А учить приходилось в боях, на маршах, во время ночных вылазок в тыл врага.

Гаевский очень тепло вспоминает командира полка майора Титова Илью Самсоновича, который сменил майора Смирнова. Он был чутким, по-отечески относился к молодым солдатам и офицерам. Как бы много мог рассказать о завершающем этапе боев на Марухском перевале майор Титов, но он пока не отозвался, хотя были все основания полагать, что он жив, видимо, вышел в отставку и где-то скромно трудится на мирной ниве…

Нет, пожалуй, в Карачаево-Черкесии ни одного человека, который не знал бы марухских событий, который не восхищался бы отвагой и мужеством защитников перевалов.

Герои ледяной крепости стали родными и близкими карачаевцу и черкесу, абазинцу и ногайцу, всем народам благодатного горного края. Они свято чтут память погибших на леднике, щедрой любовью платят оставшимся в живых. Мы неоднократно наблюдали, как в школах, во многих семьях бережно хранят газетные вырезки с материалами о героях марухских боев, читают и перечитывают их.

Вот почему, когда в Карачаево-Черкесию прибыли участники боев, они оказались в горячих объятиях всех народов области.

Для встречи с дорогими гостями пришли наши земляки - участники боев на перевале: бывший командир взвода связи 808-го стрелкового полка Я. М. Нахушев, бывшие бойцы 810-го и 815-го полков механизатор колхоза "Путь Ильича" У. А. Кенчешаов, заведующий животноводческой фермой этого колхоза М. X. Озов, учитель Кошхабльской восьмилетней школы X. М. Барануков, бывшие местные партизаны отряда "Мститель" С. Б. Глоов, М. П. Чагаров и другие защитники Кавказа.

Беседы между ними были оживленными, взволнованными. Люди, совместно защищавшие перевал, быстро нашли общий язык.

Вспоминали общих знакомых командиров и сожалели, что не знают об их судьбе.

Много раз упоминали имя майора Смирнова, бывшего командира 810-го полка, еще не зная, что он откликнулся, что жив-здоров, проживает в Москве. Вот здесь у нас и возникла мысль сделать нашим гостям неожиданный, приятный сюрприз. Мы заказали телефонный разговор со Смирновым на номер гостиницы, где жили гости.

И вот поздно вечером, когда, утомленные и оживленные встречей со школьниками, они пришли к себе в номер, раздался телефонный звонок. К аппарату подошел Н. С. Васильев...

Это был разговор между бывшим командиром и комиссаром полка, между добрыми, близкими друзьями, которые так много пережили в горах и двадцать лет ничего не знали друг о друге.

Затем к телефону подошел А. Н. Гаевский, которого сменил В. Ф. Толкачев. Он стоял по команде "смирно", крепко прижав к уху трубку. По-военному, как будто находился перед строем, докладывал своему бывшему командиру:

- Товарищ командир полка! Разрешите мне, как разведчику, доложить вам за все 20 лет: чести полка, чести защитников Марухского перевала я не уронил... Вы многому меня научили... Я безгранично рад слышать ваш голос, он не изменился... Докладываю еще: у меня три сына, воспитываю их так, чтобы они были в жизни разведчиками...

23 февраля 1962 года желанных гостей ждала вся станица Зеленчукская.

В центре станицы - красивый, благоустроенный сквер, где захоронены останки погибших защитников Марухского перевала. Гости подошли к могиле и возложили огромный венок цветов. На черной ленте надпись: "Оставшиеся в живых защитники Марухского перевала низко склоняют головы над вашей могилой - однополчане, братья, герои".

В скорбном молчании и в полной тишине стояли на коленях ветераны боев у могилы своих друзей.

И белобородые старики и дети, матери и бывшие воины, колхозники, рабочие и интеллигенция станицы пять месяцев тому назад хоронили безымянных героев. Не было известно тогда ни одного участника марухских боев. А сейчас все эти станичники собрались снова, чтобы послушать рассказ живых героев ледяной крепости.

Заметно волновался Толкачев:

- А где же мой разведчик Подкопаев?

И вот из машины выходит Подкопаев и странной, спотыкающейся походкой направляется к большой группе людей, среди которых стоял и Толкачев. Все замерли в ожидании встречи: узнают ли они друг друга? Толкачев нервничал, переступал с ноги на ногу. Успел нам тихонько шепнуть: "Хоть убей, не помню этого человека!"

Все не сводили глаз с Подкопаева. Он же, взволнованный, бледный, медленно ступал своими искалеченными ногами. Когда подошел поближе, вдруг всем корпусом наклонился вперед, повис на шее у Толкачева. Он молча обнимал и целовал своего командира, как родного брата, и не обращал никакого внимания на смущенный вид Толкачева.

- Вы все такой же, товарищ командир,- сквозь слезы говорит Подкопаев.

- А седины не учитываешь?

- Седины-то я не заметил.

- А как вы сразу узнали Толкачева?- спросил Васильев Подкопаева.

- Как же его не узнать? Он у нас приметный: всегда, особенно когда нервничает, переступал с ноги на ногу.

- Это точно,- засмеялся Васильев.

- Вы, может быть, меня не узнаете, - немного успокоившись, сказал Подкопаев, обращаясь к Толкачеву, - ведь нас, бойцов, было у вас много, да и менялись мы часто.

- Да, это так, - кивнул головой Толкачев.

- Тогда я расскажу вам о последней нашей встрече. Готовилась группа бойцов в очередную разведку. Вы тоже должны были идти с нами. Перед строем подробно объяснили боевую задачу. И здесь подошел связной, который передал вам пакет: вас срочно вызывали в Сухуми для получения ордена Красного Знамени.

- Это помню хорошо, - оживился Толкачев.

- Мы тесным кольцом окружили вас, один разведчик снял шапку и мы все сложили в нее деньги, сколько у кого было, чтобы вы привезли из Сухуми подарки.

- Мой разведчик! Узнаю! - обрадовался Толкачев и начал крепко обнимать Подкопаева. - Об этом случае, кроме наших разведчиков, никто не знает. Подарки я привез, но тех, кто отдавал деньги, уже не было...

Гости поднимались на трибуну. Начинается митинг. Один за другим выступают представители общественных организаций: секретарь райкома партии, председатель колхоза, учителя, пенсионеры, школьники. Они выражают чувства глубокой признательности героическим воинам, сражавшимся насмерть в горах Кавказа.

Дети вручают бывшему комиссару полка Н. С. Васильеву текст песни зеленчукских школьников о героях марухских боев. Школьный хор исполняет эту песню. Как птица летит она к суровым вершинам Кавказа:

Полк восемьсот десятый, Горный хребет охраняя, Бился с врагом проклятым, Кровью снега обагряя.

С огромным интересом участники митинга выслушали воспоминания Н. С. Васильева, А. Н. Гаевского и В. Ф. Толкачева.

Митинг окончен, но взволнованные люди не расходятся. Каждому из них хочется пожать руки, сердечно обнять ветеранов ледяной крепости.

К гостям застенчиво подходит девушка, в ее руках три живых цветка:

- Возьмите, пожалуйста, это из-под Марухского перевала...

Вскоре отозвались и другие однополчане: бывший замполит пулеметной роты Архип Ефимович Коноваленко, проживающий сейчас в городе Иваново-Франковске, пулеметчик Владимир Иванович Бернацкий из села Местечко Житомирской области и четверо бойцов земляков-херсонцев - Дмитрий Гаврилович Лебедев, Александр Николаевич Пронин, Александр Степанович Леонов и Иван Борисович Романенко, разведчик Альберт Григорьевич Аракелов из Грозного.

Они дополнили рассказы своих товарищей. Дмитрий Гаврилович Лебедев, как и до войны, проживает сейчас в селе Чаплинка на Херсонщине. Горькая дорога отступления в 1941 году привела его и двух его боевых товарищей-земляков из городка Голая Пристань Александра Пронина и Александра Леонова в далекую Кахетию, в город Гурджаани. Оттуда известным нам ужо путем 810-го полка прибыли они к Главному Кавказскому хребту. Рассказывая о событиях, которые ему довелось пережить там, Дмитрий Гаврилович особенно подчеркивает многонациональность своего полка и что все бойцы жили и воевали там, как братья. Вспоминает он командира полка майора Смирнова и ПНШ-1 старшего лейтенанта Окунева. После первых дней обороны, в которой Дмитрий Гаврилович участвовал в качестве рядового бойца-минометчика, его отправили, как он выразился, "в конную ишачью роту", иначе говоря, в роту снабжения защитников перевала боеприпасами и продуктами, а также вывоза раненых вниз, к госпиталям. Склады, с которых роте снабжения приходилось доставлять грузы на перевал, находились далеко внизу: целые сутки нужны были для того, чтобы доставить груз к подразделениям. По горным и лесным тропам, мокрым от ливней, в замерзшей одежде, солдаты вели лошадей в поводу все выше и выше, переходя вброд шумные горные реки. Наверху сдавали продовольствие и боеприпасы встречавшим их командам, а сами сажали на лошадей раненых и пускались в обратный, не менее тяжелый путь. Шумели реки, шуршала поземка меж острых камней, при каждом толчке и неловком повороте вскрикивали или стонали раненые. А ведь много на пути было мест, где лошадям приходилось переходить расселины или бурные ручьи. Что испытывали раненые в эти минуты, трудно и предположить, но солдаты, перевозившие их, не могли остановиться даже на минутку, чтобы передохнуть. Там, наверху, снова ждали их с продуктами и патронами.

Немного позже начали регулярно летать к перевалам маленькие самолеты Р-5 и У-2. Летчики в тех условиях проявляли героизм, когда кружили по тесному ущелью, садясь на площадках, куда в мирное время и не рискнули бы сесть. Они тоже доставляли на передовую боепитание, а обратными рейсами забирали раненых.

Бывший рядовой комендантского взвода 810-го полка Иван Романенко вспоминает:

- Во время одной из немецких контратак наши подразделения были несколько потеснены. Они отступили вплоть до водопада, который находился ниже рубежа, за какой отступать было нельзя. Создалось критическое положение, усугубляемое тем, что наши не знали количества немцев, противостоящих нам, и точного их расположения. Без этого трудно было распределить силы для собственной контратаки, необходимость которой стала очевидна всем. Как раз в это время сквозь расположение немецких стрелков прорвался, возвращаясь с задания, старший лейтенант, грузин по национальности. С ним шла небольшая группа бойцов, как и он сам, усталых и оборванных вплоть до нательных рубах. Они-то и рассказали майору Смирнову об обстановке на немецкой стороне. Вскоре фашисты были выбиты с занятых ими наших позиций.

Рассказы Лебедева и Романенко дополнили другие их земляки-херсонцы Александр Николаевич Пронин и Александр Степанович Леонов. Кстати, они довольно часто встречаются и до сих пор, вспоминают свои боевые дела как на Марухе, так и после него. Единодушно утверждают, что там, в горах, были самые тяжелые за всю войну бои и что тем не менее нигде после они не видели такой огромной дружбы и сплоченности солдат и командиров, людей разных национальностей, но одинаковых по духу и убеждениям.

Эта дружба защитников ледяной крепости не прекращалась до самого расформирования полка, и каждое пополнение воспитывалось на традициях ветеранов Марухской эпопеи.

Характерно и то, что, когда товарищи вспоминают своих друзей - живых или погибших, они перечисляют не только их фамилии, но и местности, откуда они были призваны в армию. Вот как хорошо они узнали и полюбили друг друга в те дни. Начальник особого отдела полка капитан Иванов, начальник ОВС полка старший лейтенант Стронгия (погиб на перевале во время бомбежки), командир минометного батальона старший лейтенант Александр Коломников, помощник начальника штаба минометного батальона лейтенант Иван Чумачек (проживает сейчас в селе Борщевка Балаклейского района Харьковской области), командир взвода разведки младший лейтенант Василий Толкачев, рядовые бойцы - Григорий Калиашвили со станции Хашури Грузинской ССР, Торус Октябрин из Ленинакаиа, Афанасий Ильин из Кировоградской области, радист Володя из Днепропетровска, фамилия которого забылась (в районе города Краснодара он был тяжело ранен, попал в руки немцев и те сожгли его), разведчик Петя, москвич, писал стихи; раньше воевал в дивизии Панфилова - вот далеко не полный перечень тех, кого вспомнили Пронин и Леонов. И через двадцать лет не забылись их имена, лица, улыбки и песни. И, как сказал Иван Борисович Романенко, "до смерти не забудутся..."

Примерно на шестой день боев немцы при поддержке сильного артиллерийского, минометного огня, а также нескольких "юнкерсов" пошли в атаку и захватили важную для нашей обороны высоту с условным наименованием "Огурец". Появилась угроза окружения, и действовать надо было решительно и самоотверженно. Начальник штаба капитан Коваленко послал к высоте один взвод из батальона. Этот взвод ценой жизни всех бойцов удержал немцев на высоте, не дал им спуститься и завершить окружение батальона. Таким образом, тщательно продуманная операция фашистов цели не достигла и провалилась.

"...Все это происходило на северных склонах перевала, - вспоминают боевые товарищи, - а вскоре мы получили приказ отойти к воротам его. Группами стали отходить через ледник. Омытый дождями, лед был настолько скользким, что удержаться на нем было почти невозможно. Бойцы скользили и проваливались в глубокие трещины. Мы останавливались, чтобы вытащить их. Упавшие отчаянно звали на помощь, а немцы расстреливали нас. В это время взвод лейтенанта-грузина, фамилию которого, к сожалению, не помним, принял этот огонь на себя, затеяв буквально смертельную дуэль с фашистами. Эти герои, подвиг которых никогда не изгладится из нашей памяти, дали нам возможность вытащить из щелей 25 бойцов, трех офицеров.

Когда на перевалах шли так называемые "бои местного значения", наши воины также повседневно проявляли настоящий героизм. Ходили в разведки. В одной из них погиб Петя-москвич. Его ранил немецкий снайпер. Петя сорвался со скалы и разбился. Похоронили его на перевале. Там же погиб и Коля-аджарец, житель какого-то селения, расположенного прямо у турецкой границы. Он отстреливался от наседавших гитлеровцев, пока были патроны, а потом бросился в пропасть и на лету подорвал себя последней гранатой".

Из Баку, кроме Артема Прохоровича Иванченко, отозвались еще несколько участников боев: преподаватель педагогического института имени Ахундова Мухтар Мехтиевич Мустафаев, мастер цеха завода скобяных изделия Гарегин Михайлович Сарибеков, начальник механических мастерских комбината имени Ленина Валентин Гусейн-оглы Худовердиев, электромонтер Виктор Тарусов, Владимир Туровский, Александр Дарюшин, Сергей Ширшиков. Вслед за ними отозвались и многие другие участники боев на перевалах, жители Азербайджана: старшина Мелкумов, автоматчик Искендеров, пулеметчик Поздняков, политрук Милованов, военфельдшер Нуриев, техник-лейтенант Спиридонов, лейтенант Яуров. Дали знать о себе слесарь из "Орджонекидзенефти" С. Савельев, заведующий кафедрой истории КПСС пединститута имени Ахундова И. Мюсламов, руководитель бригады коммунистического труда Кировабадского приборостроительного завода С. Даниелян, сталевар Азербайджанского трубопрокатного завода Г. Фефелов, железнодорожник М. Багдасаров.

Мы решили съездить в Баку. Здесь мы разыскали и встретились с Валентином Худовердиевым, Виктором Тарусовым, Владимиром Туровским, Александром Дарюшиным и Сергеем Ширшиковым.

После победы все они возвратились в родной Баку, жили в этом большом городе, ходили по одним и тем же проспектам и улицам, купались на одном и том же пляже, но ни разу не пришлось им встретиться, а поэтому ничего не знали они друг о друге. И встретились лишь через 20 лет. Все они работают на различных промышленных предприятиях Баку.

В маленьком, но уютном домике Валентина Худовердиева как-то совершенно естественно организовалось нечто вроде временного штаба. Каждый вечер мода собирались на огонек бывшие однополчане. Первым приходил Александр Дарюшин - он живет рядом с Худовердпевым. Затем, поочередно тревожа большую и почти добродушную овчарку, подремывавшую в густом палисаднике, стучали в дверь крылечка остальные. Друзья обменивались несколькими обычными словами о работе, о погоде, о том, что недавний ливень снова размыл асфальт на какой-то улице...

Вскоре, однако, наступало короткое молчание. На кухне вполголоса переговаривались женщины. Временами слышно было, как из крана била вода. Потрескивал голубоватый экран телевизора: шла передача о футболе. Собравшиеся, заядлые болельщики, лишь изредка взглядывали на него. Худоверднев, осмотрев друзей, протягивал руку к телевизору, раздавался легкий щелчок и наступала тишина.

- Где же вы теперь, друзья-однополчане? - нарушал тишину Валентин Худовердиев.

И постепенно исчезло у нас всех ощущение, что сидим мы в уютно обставленной комнате бакинской квартиры, что за окнами стоит тихая ночь, нарушаемая лишь плеском листьев да шумом недальнего морского прибоя. Ледяной ветер летел с нагорий, пронизанный то холодным солнцем, то колючим снегом...

В начале 1942 года этим бакинским юношам было по восемнадцать-девятнадцать лет. Они пришли в Шаумяновскпй райвоенкомат Баку с просьбой отправить их на фронт. Было тогда их не пятеро, а значительно больше. Послали их в Сухумское военное пехотное училище. Многие знали друг друга с детства. И им казалось тогда, что никакие военные невзгоды не разлучат их.

Виктор Тарусов и Сергей Ширшиков с первого по седьмой класс учились в одной школе, сидели за одной партой.

Это были настоящие неразлучные друзья. Виктор - высокий, крепкий юноша, а Сергей - щупленький, маленького роста, совсем ребенок, никак не походивший на солдата. И не случайно отец Сергея, провожая друзей в военное училище, беспокоился о сыне и давал наказ его другу Виктору:

- Присматривай, Виктор, за сыном, не давай его в обиду.

И в училище, и в походах они всегда были вместе. Спали под одной шинелью, ели из одного котелка, вместе писали письма в родной Баку.

В Сухуми бакинцы чувствовали себя, как дома. Их было много, и все они в поте лица изучали военное искусство, готовились к предстоящим боям.

Быстро бежали дни. Незаметно подошли экзамены. Но сдавать их пришлось не в аудиториях училища, а на ледяном поле Марухского перевала.

Когда нависла угроза прорыва нашей обороны на Марухском перевале, курсанты Сухумского военного училища спешным маршем ушли в горы на помощь 810-му стрелковому полку.

- На перевале нас встретил командир полка майор Смирнов и комиссар полка старший политрук Васильев,- вспоминает Худовердиев. - Нас распределили по ротам и объяснили боевую задачу. Здесь мы разлучились со своими товарищами-бакинцамп. Дарюшин, Тарусов, Туровский были направлены в третий батальон на Наурскнй перевал, а мы с Ширшиковым в пулеметный расчет первого батальона.

Хорошо помню командира взвода лейтенанта Решетникова. Он и сейчас стоит у меня перед глазами: стройный, выше среднего роста, с круглым лицом и голубыми глазами. Ротой нашей командовал старший лейтенант Федоров, а замполитом был "щирый" украинец старший лейтенант Архип Ефимович Коноваленко. Помню и нашего старшину Сергея Яралова. Перед ротой поставили задачу: овладеть господствующей высотой, которую захватили гитлеровцы. Наш пулеметный расчет и днем и ночью поддерживал роту огнем. Видимо, не по душе пришелся немцам наш пулемет, так как они обрушивали на нас шквалы минометного огня. Вокруг огневой точки все разворотило взрывами мин, но расчет, искусно укрытый каменным дотом, который мы соорудили своими руками, остался цел.

Худовердиева дополняет Сергей Ширшиков:

- Все же однажды немцы накрыли меня минами прямо у входа в землянку. Хорошо что я вовремя упал за камень. Отделался тогда легким ранением руки и контузией. Из левого уха пошла кровь, и я сейчас ничего им не слышу.

Особенно одолевали нас бураны и морозы. Очень много было снега. А огневые позиции приходилось менять часто, так как немцы быстро засекали наш пулемет. Обидно мне, что, выстояв все время обороны перевала, я окончательно обморозил ноги, когда немцев начали гнать. Мне тогда пришлось лежать в госпитале.

В первых боях мы потеряли наших курсантов-бакинцев Нагиева, Никогосова, моего близкого друга Сергея Телунца. Я и сейчас, как святыню, храню его фото, - с грустью сказал Сергей Ширшиков и как бы в подтверждение сказанного вытащил из кармана пожелтевшую от времени фотографию друга детства. Буквально через несколько дней после нашей беседы Сергей Ширшиков был потрясен... Неожиданно он встретил в Баку своего друга Сергея Телунца, который, оказывается, чудом остался жив. Оба Сергея бесконечно рады, познакомили друг друга со своими семьями и после двадцатилетнего перерыва дружба их стала еще крепче. "Воскресший" Сергей Телунец сделал существенную поправку в надписи на обратной стороне фотографии.

Виктору Тарусову больше всего запомнились первые бои. Роте, в которой служил он и его друзья-бакинцы, предстояло штурмовать высоту, откуда немцы нещадно поливали огнем. Но прежде всего нужно тщательно разведать.

Командир роты решил послать в разведку добровольцев. Их оказалось более тридцати, в том числе Тарусов и его земляки. Но курсантов училища в разведку не пустили. Когда они наседали на командира роты, тот раздраженно сказал:

- Обождите, вы еще пороху не нюхали.

- Правду сказать,- говорит Тарусов,- мы, курсанты, чувствовали себя тогда очень обиженными. Это выражение "не нюхали пороху", мы приняли как оскорбление. Нам хотелось побыстрее быть обстрелянными.

Разведка ушла, а рота стояла наготове, ждала сигнала - зеленой ракеты. Но сигнала так и не дождались. Вернулись лишь двое разведчиков, остальные погибли. И еще два раза ходила разведка, обходя высоту слева, и все безрезультатно. Фашистские снайперы, засады, труднодоступные скалы не давали возможности выполнить задачу. Тогда командование решило взять высоту штурмом, обойдя ее справа. Там была неприступная, почти .отвесная каменная стена, и враг не мог ожидать, что наши воины осмелятся пойти на такой риск. Началась тщательная подготовка. Шинели сменили на телогрейки, каждый боец получил запасные диски к автоматам, гранаты, плащ-палатки.

Когда в горы спустилась ночь и утихла перестрелка, начался подъем на высоту. Вернее сказать, отряд не поднимался, а карабкался по скалистому обрывистому склону хребта. Шли цепочкой медленно и бесшумно с двухметровым интервалом друг от друга. Чем выше поднимались, тем тяжелее становилось, коченело все тело, мороз и ветер жег лицо, у многих на руках не было ногтей, и каждое движение руки отзывалось в сердце мучительной болью.

Но несмотря на все это, отряд почти достиг цели, незамеченным подошел к противнику на расстояние тридцати-сорока метров. И здесь совершенно неожиданно случилась беда. Один боец оступился и полетел в пропасть вместе с камнем, за который он пытался удержаться, сбив на пути несколько бойцов, замыкавших цепь отряда. В один миг загудела каменная и ледяная лавина, откликаясь стократным эхом.

Немцы на высоте всполошились, открыли мощный огонь.

В воздухе повисли осветительные ракеты. Весь отряд был у немцев как на ладони. Из этой страшной обстановки выход оставался только один - стремительная атака.

- Гранаты к бою! - раздалась команда. На немецкие позиции полетели гранаты, наши бойцы открыли ураганный огонь из автоматов. Завязалась схватка. Фашисты не выдержали стремительного натиска, бежали с высоты. После непродолжительной передышки еще несколько раз эдельвейсовцы бросались в контратаки, но безуспешно.

Важные позиции были закреплены новыми бойцами, пришедшими в отряд.

- Когда мы обжились на этой высоте, - рассказывает Тарусов, - я заметил на скале вырубленную в камне фамилию альпиниста, который достиг этой высоты в мирное время. В душе каждого из нас, курсантов, была двойная радость: и чувство выполненного долга, и то, что теперь никто не посмеет нас упрекать, что не "нюхали пороху". Первый экзамен боевой выучки, который не успели сдать в училище, выдержали здесь, при штурме важной высоты.

И Тарусов прав. Это был только первый экзамен. Тяжелые испытания предстояли впереди. С 15 сентября началась метель.

Снежный покров достигал трех метров. Спрятаться от стужи было негде. Бойцы сооружали из камней укрытия, а крышей служила плащ-палатка, вместо матраца был лед. Кончилось продовольствие. Питались только крошками сухарей, которых выдавали по одной пилотке на неделю. Одежда покрылась льдом. А мороз все крепчал. Застывали пулеметы, а вместе с нами и люди.

- Спасение нам пришло с неба,- рассказывает Тарусов,- не от бога, конечно. Недели через две улучшилась погода, над нами появились краснозвездные самолеты, которые сбросили продукты, боеприпасы, теплую одежду, валенки. И жизнь стала веселей. Когда нас сменило другое подразделение, меня с обмороженными ногами направили в медсанбат, а затем самолетом эвакуировали в город Тбилиси в госпиталь.

Кое-что вспомнил и Владимир Туровский, который участвовал в этой операции. Он вначале был ранен в руку, но продолжал сражаться. Когда кончились свои гранаты, воспользовался гранатами врага. Но вскоре осколком мины ему оторвало левую ногу. И просто чудом он выжил. Друзья-бакинцы вынесли его в бессознательном состоянии.

Обмороженным был доставлен в госпиталь и Александр Дарюшин. Он рассказал о своих сверстниках-бакинцах, которым не пришлось возвратиться домой. Особенно тепло оп отзывался о Рубене Баласаняне.

- Это был смелый и отчаянный юноша, - вспоминает Дарюшин. - Всегда рвался туда, где особенно опасно. Никогда не забуду последний эпизод из жизни Рубена. Немецкие снайперы, засевшие в удобном месте, буквально не давали нам поднять голову. Баласанян вызвался уничтожить самого опасного из них. Командир предостерегал:

- Смотри, идешь на верную смерть, тебя снимут. Но Рубен, как всегда, отшучивался:

- Ничего, товарищ командир, думаю моя граната снимет их раньше.

Баласанян быстро подполз вплотную к снайперу, приподнялся и... со всей силой бросил гранату, Но в это мгновение его сразила снайперская пуля.

И еще одна встреча с бывшим разведчиком 808-го полка Керимом Гамзатовичем Шуаевым, который все время живет рядом с нами, в городе Ставрополе и мы ничего о нем не знали, пока не дали его адрес другие участники боев. Прибыл он на Марухский перевал в сентябре в составе курсантов Сухумского училища, которое по тревоге было поднято и стремительным маршем брошено на помощь бойцам 810-го и 808-го полков. Курсант Керим Шуаев был определен командиром взвода разведки. Взвод одели и вооружили несколько лучше других. Почти все были коммунисты и комсомольцы, которые пошли в разведку добровольно.

С бойцами он познакомился быстро. Рассказал о себе и попросил каждого в отдельности тоже сказать, откуда родом и кем был до войны. Он узнал, что во взводе собрались люди разных национальностей: русские, украинцы, татары, дагестанцы, грузины, армяне.

- Одним словом,- вспоминает Керим Гамзатович,- были ребята, на которых можно положиться.

Помощником командира взвода был сержант Зыков Василий Степанович, участник гражданской войны. Родом он был из Пятихаток. Это был умный и волевой человек, сразу же завоевавший авторитет среди бойцов взвода. Порой они обращались к нему, как сыновья к отцу. Много раз он выручал и Керима и многих других из сложнейших положений: ведь у него военного опыта было значительно больше, чем у этих молодых ребят.

Вдвоем с Керимом они разъяснили бойцам задачу, рассказали, как вести себя в горах в различных ситуациях и как хранить здесь патроны и оружие. Спустя четыре дня вступили в первый бой у ворот Марухского перевала. Перед этим во всех подразделениях были проведены партийные и комсомольские собрания, на которых единогласно принято решение: "По примеру защитников Сталинграда, бросивших лозунг "За Волгой нет земли", защитники Марухского перевала говорят: "Нет земли в сторону Черного моря!"

Первый бой был тем более сложным, что противник занимал высоты, господствовавшие над подходами к ним. И все-таки наши бойцы дали понять фашистам, что дальше они не пройдут...

Среди многих боевых эпизодов, о которых рассказал нам Керим Шуаев, представляет интерес один случай в разведке. Это было в октябре. Шуаева вызвали в штаб полка.

- Сколько вам лет, Шуаев? - спросил командир полка майор Телия.

- Двадцать третий, товарищ майор!

- А борода у вас солидная. Бриться все же надо.

- Наши старики дагестанцы говорят, что если в горах часто бриться - кожа может полопаться.

Майор улыбнулся, а затем принял серьезный вид и подробно объяснил задачу, как достать "языка".

Разведчики, когда Шуаев рассказал им о задании, задумались: они бывали в разведках и боях, но за "языками" ходить еще не приходилось.

- Та як же мы его достанем? - искренне проговорил солдат Симоненко.

- Як хочешь,- поддразнил друга Мухиддинов.- Головой думать надо.

Днем разведчики начали тщательно изучать позиции противника, осмотрели все котлованы и скалы, где могли укрываться гитлеровцы по ночам. Кроме того, ожидали подходящей погоды. Снова позвонили из штаба полка, поторопили. Тогда решили погоды не ждать, хотя по ночам светила луна и оставаться незамеченными было чрезвычайно трудно. Шуаев хотел оставить вместо себя Зыкова, но тот сказал категорически, что поддет в разведку тоже, Шуаев и сам понимал, какую помощь может оказать в разведке такой опытный воин, как сержант Зыков.

Шаг за шагом, кое-где переползая по-пластунски, разведчики обошли опасную, обстреливаемую противником высотку и углубились в расположение противника. Вскоре они осторожно подходили к котловану, из которого слышался приглушенный разговор. Заглянув туда, они увидели шестерых вражеских солдат, мирно закусывающих, чем послал им бог и снабженцы. Шуаев сделал знак рукой, И разведчики бесшумно окружили котлован. Стрелять нельзя, потому что вокруг были враги, и, подняв шум, самим можно было угодить в плен. К Шуаеву подошел Зыков и тоже знаками показал: "Помоги раздеться". Шуаев расстегнул ремни на шинели и взял автомат. Зыков снял шинель и телогрейку. Потом надел шинель, а телогрейку застегнул на пуговицы и начал набивать ее снегом. Вскоре из телогрейки получилось нечто вроде катка. Потом он тихонько столкнул телогрейку в котлован.

Пушистые снежные сугробы, едва державшиеся на крутых скалах, в один миг оказались внизу, подняв над котлованом мерцающий под луной столб медленно оседающей пыли. Такие обвалы не редкость в горах. Поэтому немцы не испугались, а даже обрадовались развлечению и весело захохотали. Разведчики дружно ринулись вниз, в снежную завесу, и, так как заранее распределили роли, через мгновение все было кончено: четверо были мертвы; двое связаны. Большую услугу разведчикам оказали финки. Нападение было настолько неожиданным и стремительным, что фашисты не успели произвести ни одного выстрела.

У мертвых забрали документы, оружие, снаряжение и кое-что из теплых вещей.

Вскоре в один из боев за важную высоту геройски погибли Симоненко и Зыков, а Шуаев был тяжело ранен и контужен. С поля боя вынес его врач Мунчаев Изот Шапиевич.

Совершенно случайно нам удалось узнать, что Изот Шапиевич Мунчаев жив и работает сейчас в Махачкале главным врачом больницы. Мы связались с ним по телефону. Когда рассказали ему о Шуаеве, он очень обрадовался.

После ранений и контузий, Шуаев несколько лет провел в госпиталях. У него развилась тяжелая болезнь легких и сердца, которая и до сих пор тревожит его. Многое из событий двадцатилетней давности уже стерлось у него в памяти. Но образы павших товарищей перед глазами и теперь.

- Я хотел бы, чтоб светлая память о них всегда жила в сердцах наших людей, - говорит он.
  
#9 | Анатолий »» | 31.05.2014 19:30
  
0
На ледяном поле.


Запрашивая различные материалы из Центрального архива Министерства обороны СССР, мы просили присылать любые фотографии бойцов 394-й дивизии, которые будут обнаружены в архиве. И вот сотрудники архива в наградных документах обнаружили три фотографии и прислали их нам. Это были фотографии трех младших лейтенантов: Кравец Василия Порфирьевича, Пивень Николая Несторовича и Семенова. По петлицам можно определить, что Кравец - связист, Пивень - пехотинец, а Семенов - артиллерист. Другие сведения о них самые скудные. Кравец - уроженец села Червона Гребля Чечельницкого района Винницкой области, 1919 года рождения, 31 октября 1942 года за участие в боях на Марухском перевале он награжден медалью "За боевые заслуги".

О младшем лейтенанте Пивень известно лишь то, что он 1911 года рождения, воевал в 810-м стрелковом полку, уроженец станицы Кущевской Краснодарского края.

О Семенове данных совсем мало: младший лейтенант 394-й стрелковой дивизии, неизвестно ни имени, ни отчества.

По имевшимся данным мы написали письма семьям Кравец и Пивень. Пивень и его семья не отозвались, а младший лейтенант Кравец Василий Порфирьевич откликнулся. Он после войны проживает там, где родился, в поселке Червона Гребля Чечелышцкого района Винницкой области. Как мы и предполагали, он участвовал в боя" на Марухском перевале в качестве связиста в составе 155-й стрелковой бригады. Василий Порфирьевпч сражался под Новороссийском и Орджоникидзе. Он рассказывал об исключительных трудностях, которые приходилось преодолевать связистам, чтобы обеспечить бесперебойную связь штаба дивизии со своими частями.

В боях за перевал Кравец был тяжело ранен, награжден медалью "За боевые заслуги", в связи с чем его фотография и оказалась в наградных материалах военного архива.

Когда первая книга вышла в свет, мы неожиданно получили письмо из города Грозного от наборщицы типографии газеты "Грозненский рабочий" Кулебякиной Людмилы Николаевны. По фотографии, помещенной в книге, она узнала своего отца Николая Нестеровича Пивень. Она выслала нам копию извещения о гибели отца. Позже оставшиеся в живых воины 810-го полка рассказали нам о лейтенанте Пивень Н. Н., о том, что он 19 ноября 1942 года героически погиб на Марухском перевале во время смелой разведки в тыл врага.

Вскоре мы снова встретились с Нахушевым. Яхья Магометович, как и при первой встрече, волновался. Одну за другой курил сигареты, отчего небольшая комната потонула в седом дыму.

- Да,- заговорил он наконец,- тяжело было нашим дивизионным связистам. Но связистам батальонным было еще тяжелей. Ведь на перевале ни кабеля, ни телефонов не было.

Мы попросили Яхью Магометовцча рассказать об этом подробнее.

- Прибыл я в 394-ю дивизию в августе 1942 года. Получил назначение в 3-й батальон 808-го стрелкового полка. В этот же день был в батальоне. У огромной скалы меня встретил комбат, старший лейтенант Рухадзе. Когда я доложил о прибытии, он пристально посмотрел в лицо, спросил:

- Откуда родом, с Кавказа?

- Да. Родные места рядом, вот, рукой подать, за Марухским перевалом. Я ведь черкес.

- Значит, почти земляки, - улыбаясь говорит Рухадзе. - Ну что ж, генацвале, будем воевать вместе.

- А есть ли еще черкесы в батальоне и в полку?

- Все у нас есть. Полный выбор: и черкесы, и грузины, и русские, и с Украины, аварцы и азербайджанцы, башкиры и армяне... Настоящий интернационал. В состав дивизии входит более тридцати национальностей. Сила! И этой силы чертовски боятся фрицы...

Затем комбат подробно охарактеризовал боевую обстановку. Кратко объяснил так же причины чрезвычайных трудностей, которые испытывали защитники перевала.

- Трудно, очень трудно,- говорит комбат.- Надо быть готовым ко всему. Но пропустить врага мы не можем, не имеем права. Ваша задача - обеспечить бесперебойную связь штаба батальона с ротами.

- А где ваш штаб? - спросил я.

- Как где? Стоишь рядом и не видишь. Вот, - улыбнулся Рухадзе и указал рукой на скалу, у подножия которой сидели несколько бойцов. - Там тебя и твой взвод ожидает.

Мы подошли к "штабу". Здесь я принял свой "взвод" связи в составе... двух солдат. Всего во взводе было семь человек, но остальные находились в подразделениях: трое в стрелковых ротах нашего третьего батальона, один - в отдельном минвзводе и пятый - во втором батальоне. Никаких технических средств связи не было, информации и донесения от соседей получали только через посыльных. Вот эти посыльные и составляли мой взвод.

На первый взгляд кажется, что обязанности наши были слишком скромными: добраться к роте, устно передать боевое донесение или приказ - и все... Но это только кажется. Хотя расстояние от штаба батальона до роты не превышало пятисот метров, каждый пеший "рейс" требовал выдержки, боевой смекалки и даже мужества. Ведь ходить приходилось на высокогорной местности и ночью, когда на каждом шагу тебя подстерегала засада врага или угроза скатиться в пропасть, а днем передвигаться на глазах врага, "сидя" на мушке немецких снайперов.

Вот почему в моем маленьком взводе всегда были большие потери, солдаты часто менялись, а поэтому фамилии многих бойцов не помню. Хорошо запомнились из первого состава взвода Рухадзе - однофамилец командира батальона и Ломидзе, Александр Курцикпдзе, Балухашвилп.

- А вы помните имя и отчество вашего бывшего комбата? - спросили мы Яхью Магометовича.

- Не помню, ведь прошло двадцать лет,

- А не Василий Рожденович?

- Да, точно,- обрадовался Нахушев.

Мы показали Нахушеву выписку из журнала боевых действий 808-го полка. Он бережно взял отпечатанный на машинке лист и начал читать вслух:

- "В бою отличились: командир третьего стрелкового батальона старший лейтенант Рухадзе Василий Рожденович. За умелое руководство подразделениями награжден орденом Красной Звезды.

Военком батальона политрук Киладзе сумел поднять бойцов и командиров на врага, сам был первым в рядах, из личного оружия в момент атаки расстрелял двух немцев. В бою ранен. Представлен к правительственной па-граде.

Командир 8-й роты лейтенант Схиртладзе Николай Исидорович во время боя на горе Кара-Кая первым перешел в наступление, потеснил и опрокинул врага. Лично сам уничтожил пять фашистов, в том числе одного офицера. Взял в плен одного фашиста. Тяжело ранен. Награжден орденом Красного Знамени,

Командир 1-го взвода 7-й роты лейтенант Барамидзе со своим взводом ворвался в район обороны противника и огнем обеспечил разгром его правого фланга. Ранен. Представлен к правительственной награде.

Помощник командира 2-го взвода 7-й роты старший сержант Цвинцадзе в момент гибели командира принял на себя командование взводом, развил успех атаки с тыла. При выходе из боя был ранен. Награжден орденом Красной Звезды.

Командир 7-й роты лейтенант Марджанишвили Шалва Михайлович в боях 29 августа по своей инициативе с группой бойцов фланговым ударом по врагу дал возможность 8-й роте развивать наступление. Сам лично с группой бойцов уничтожил до 25 фашистов. Является образцом храброго и мужественного командира. Награжден орденом Красного Знамени".

- Как бы мне хотелось встретиться с Рухадзе, - с грустью в голосе сказал Нахушев.

- А вы думаете, он остался жив?

- Я в этом уверен. С февраля 1943 года он мог на фронте и не быть.

- Почему?

- А вот почему. После боев на перевале мы с ним участвовали в освобождении Кубани. На моих глазах 9 февраля 1943 года под селом Культурное он был тяжело ранен в левую руку. Я перевязал его, вынес из поля боя и отправил в госпиталь. Ему тогда могли ампутировать руку. Так что вполне возможно, что он жив, трудится где-нибудь в Грузии.

Яхья Магометович, уставший от тяжелых воспоминаний, умолк. Уезжали мы поздним вечером. Над аулом Абазакт спустились густые сумерки. Было тихо кругом. Только слышался привычный шум бурной горной реки Малый Зеленчук, бегущий от самых Марухских ледников, а за ней густо темнел лес, и доносился от него чуть слышный запах набухающих почек.

Мы не переставали думать над предположениями Нахушева, что Рухадзе жив. Он, конечно, мог бы много рассказать о боях на леднике! Но как его найти? И здесь у нас появилась простая мысль: в грузинской республиканской газете "Заря Востока" опубликовать материал о Рухадзе, и тогда он откликнется.

Наше предложение охотно приняли грузинские журналисты. Материалы были опубликованы. Через несколько дней нам из Тбилиси позвонили и сообщили радостную весть: Рухадзе отозвался, живет в Тбилиси, и сам приходил в редакцию сообщить, что с большой радостью готов поделиться своими воспоминаниями.

В Тбилиси состоялась, наконец, наша долгожданная встреча с бывшим командиром третьего батальона 808-го полка Василием Рожденовичем Рухадзе.

Так вот он какой! Мы представляли его человеком богатырского роста, без левой руки, еще сравнительно молодого, с традиционными черными усами. А он оказался другим. Василий Рожденович - пожилой, полный, среднего роста. И, как это ни странно, внешне он показался нам больше похожим на украинца, чем на грузина. Но когда мы начали беседу, то и акцепт, и горячий темперамент выдавали в нем типичного кавказца.

Уже с первых слов Василий Рожденович расположил к себе, подкупил своей сердечностью, искренностью и отцовской теплотой. В тот момент, когда мы рассказывала ему, как были найдены останки боевых друзей, как хоронили их в станице Зеленчукской, он не мог сдержаться. Быстро вскакивал со стула, на мгновение по-солдатски застывал в положении "смирно", а затем правой рукой снимал очки, не стесняясь, вытирал платком слезы... Так было несколько раз.

Как выяснилось из беседы, Василий Рожденович за свои шестьдесят с лишним лет прошел славный жизненный путь. Боевую закалку, которая очень пригодилась на Марухском перевале, получил он еще в годы гражданской войны. В 1924 году он был курсантом Грузинского сводного военного училища. Тогда же он принимал активное участие в подавлении меньшевистской авантюры в Грузии. За революционные заслуги перед Родиной в те годы был награжден грамотой "Стойкому защитнику пролетарской революции от Реввоенсовета СССР" и карманными часами. Офицерское звание Рухадзе было присвоено еще в 1926 году. В члены партии он вступил в 1929 году. В довоенное время работал в Абхазии директором Очемчирского чайного совхоза. Когда началась война, ему, как специалисту, была предоставлена бронь, но он отказался от нее и добровольно ушел на фронт.

Мы нет-нет да посматривали на его левую руку. Это заметил Рухадзе.

- Что вы так смотрите? - спросил он.

- Откровенно говоря, Василий Рожденович, мы думали, что вам ампутировали левую руку...

- Рука-то есть, но все равно что нет,- ответил он и показал малоподвижные пальцы. - Восемь месяцев после ранения пролежал я с ней в госпитале и так после уже на фронт и не попал, стал инвалидом второй группы.

Василий Рожденович снова попытался поднять неподвижную руку. И вдруг неожиданно спросил:

- А откуда вы знаете обо мне все эти подробности?

- Нам рассказал Нахушев.

- Нахушев, Нахушев... - несколько раз задумчиво повторил Рухадзе припоминая.

- Нахушев Яхья Магометович, наш земляк,- подсказали мы.

И тут в одно мгновение Василий Рожденович снова схватился со стула и радостно воскликнул:

- Вспомнил!!! Наш командир взвода связи. Значит, жив?

- Жив. И жаждет встречи с вами.

- Превосходно! - обрадовался Василий Рожденович и снова полез в карман за платком. - Знаете ли вы, что я, можно сказать, обязан ему своей жизнью. Помню его хорошо, очень хорошо, а вот фамилия за 20 лет выветрилась из головы. Где же он сейчас?

- Живет в Карачаево-Черкесии и шлет вам большой привет.

- Спасибо ему, большое-большое спасибо. А встретимся мы обязательно.

- Мы тоже уверены, что эта встреча состоится. А сейчас хотели бы встретиться с вашими боевыми товарищами, которые живут здесь, в Тбилиси,

- Пожалуйста, - сказал Рухадзе.- По моему сигналу сейчас же будут здесь мои друзья-однополчане: командир восьмой роты Нико Схиртладзе и командир взвода Котэ Свинтрадзе. Представьте себе, мы все трое после войны жили в Тбилиси и не знали друг о друге. И свели нас вместе вы через газету "Заря Востока". Можете себе представить, как мы обрадовались. И сейчас поклялись друг другу, что до конца дней своих будем вместе, навечно закрепим дружбу, рожденную двадцать лет назад. Поклялись, что дружбу эту после нас будут продолжать наши сыновья и внуки...

Вечером на квартире Василия Рожденовича мы встретились с его боевыми друзьями - бывшим командиром 8-й стрелковой роты Николаем Исидоровичем Схиртладзе и бывшим командиром взвода Константином Нестеровичем Свинтрадзе. Хозяйка дома Римма Николаевна была очень рада гостям. Еще раз послушать рассказы героев марухской битвы пришли дочь Рухадзе Тамара, сын Виктор и внуки.

- Когда раньше я порой в кругу друзей начинал рассказывать о боях на Марухском перевале, - говорит Рухадзе, - я замечал, что на меня смотрели как на любителя охотничьих рассказов...

- Это точно, товарищ комбат,- подтверждает Нико Схиртладзе,- многие просто не верили, что такие невероятные трудности может перенести человек.

И Нико и Котэ сами не замечали того, что в беседе все время называли Рухадзе не по имени п отчеству, а "товарищ комбат", так же, как называли его 20 лет назад. И это понятно. Под воздействием оживленной беседы они сейчас были там, на Марухском перевале.

В поисках новых участников боев нам еще дважды приходилось бывать в Тбилиси. И нам удалось узнать, что там живет бывший командир 808-го полка Шалва Васильевич Телия. Он находится на пенсии, серьезно болеет. Там же трудится в системе здравоохранения бывший военврач Георгий Агабович Мочитадзе. Узнали мы подробности о гибели лейтенанта, командира минометной роты 808-го полка Мамия Владимировича Маглакелидзе. Впервые о Маглакелидзе рассказала нам его сестра, ныне директор одной из школ Тбилиси Мария Владимировна.

- Мой брат воевал на Марухском перевале, - говорит она, - и оттуда я получила от него единственное письмо, в котором было много бодрости и уверенности, что враг будет уничтожен полностью. С того времени, то есть с августа месяца 1942 года, никто уже не получал от него вестей. Лишь в ноябре месяце, того же 1942 года я получила письмо от фронтового врача Жоры Мочитадзе, который сообщил мне, что брат мой погиб в бою 9 сентября...

Так как Мария Владимировна говорила, что воевал ее брат в 3-м батальоне 808-го полка, мы обратились за подробностями к В. Р. Рухадзе.

- Отлично помню этот день,- сказал Василий Рожденович, - и особенно гибель Мамия Маглакеладзе. День уже клонился к вечеру, рота Мамия вела ожесточенный бой за высоту. Мамия не успел освободить эту высоту. Когда он, любимец всего батальона, погиб как храбрец, я созвал представителей всех подразделений моего батальона, и мы вместе поклялись освободить высоту, отомстить за Мамия. Клятву свою мы выполнили, хотя многих товарищей потеряли еще. Среди них совсем молодой Павел Асатиани, комсомольцы Цинтадзе, Дочвири, Алиев. Утешало нас только то, что фашисты понесли потери в несколько раз больше. Маглакелидзе я тогда же представил к награждению посмертно...

А вскоре после этого рассказа нам в руки попало и то самое письмо врача Жоры (Георгия) Мочитадзе, о котором сообщала Мария Владимировна. Оно и само, на наш взгляд, является как бы документом сурового времени войны, со всем ее мужеством и болью, и потому нам хочется без сокращений привести его здесь полностью:

"Здравствуй дорогая, незнакомая Маро!

Я хочу написать о Вашем брате. Мне очень трудно писать об этом, но не писать тоже нельзя,

Я Вашего брата знал еще когда он был в 815-м стрелковом полку. Я там служил врачом. Скоро меня перевели в госпиталь. Ваш брат лежал в нашем госпитале. Когда выписали, он уже был назначен командиром вновь организованной минометной роты. Он выехал на фронт, чтобы уничтожить фашистов. Он первый с призывом: "За Родину, за Сталина!" выступил вперед. Они на этот раз заняли высоту. Это было 9 сентября 1942 года в 8 часов. Как мне передали, он остановил солдат, а сам пошел дальше разведать, остались поблизости фашисты или нет. Велел своим в нужном моменте не растеряться. Он был уверен, что где-то близко остались фашистские крысы. И молодой парень, статный имеретинец, красивый блондин, снял шапку, оглядел красивую природу, пошутил, мол, трус без пули, от страха умрет, взял биноколь, автомат, попрощался и ушел. Скоро он вернулся с нужными сведениями, рассказал подробно о местонахождении фашистов и опять самый первый выступал против фашистов, но тут подоспела пуля врага, и его не стало. Пуля повредила ему череп головы и левую сторону грудной клетки. Ваш брат Мамия героически погиб за Родину 9 сентября 1942 года в 3 часа дня. Его рота с честью выполнила приказ своего командира, они заняли вторую высоту и освободили местность от фашистов.

Сестра Маро! Его не стало для родных, для сестер, братьев, особенно матери.

Я знаю, какое это горе для всех, но в действительности он жив. Ведь его героические дела живы, ведь он собственной грудью защищал каждую пядь советской земли. Он похоронен среди двух холмиков, на том месте, где он погиб. Это место знаем я и лейтенант из г. Зестафони Чхиквадзе Дианоз, который в этих боях был заместителем Вашего брата.

Сестра Маро, не сообщайте об этом матери, ей будет трудно. А вы отмечайте каждый раз 9 сентября, минуты его гибели. Родина не забудет его, также тех героев, которые, как Мамия, пали за Родину смертью храбрых. Родина всегда будет помнить этих патриотов, защитников Родины.

Этим кончаю. Конечно, мне очень трудно и неудобно писать об этом, но чем бесконечно ждать, лучше знать обо всем.

С братским приветом врач Жора Мочитадзе 1942 г. 23 ноября"

В селе Роденаури Зестафонского района со своей большой семьей живет бывший отважный связист и разведчик Леван Симонович Мшвениерадзе. У него 12 детей и 28 внуков.

Целое отделение "марухцев" - в Кутаиси: бывший зам. командира роты Александр Сейтович Алпаидзе, врач Иван Соломонович Швангирадзе, бывшие солдаты Турабелидзе, Хучуа.

Отозвался и бывший начальник штаба 808-го полка Николай Алексеевич Фролов. Он работает на ремонтно-механическом заводе "Самтреста" в Гурджаани.

Отозвались однополчане из Вознесенска Николаевской области Иван Николаевич Рогачев и Филипп Васильевич Мереженко, бывший ПНШ-1 Вершинин Павел Степанович из города Кирова. Все они и дополнили рассказ о боевых действиях 808-го полка, о необычном фронте, где и штурм высот, и оборона их проходили не на земле, а на ледяном поле, за облаками...

Ночью, когда батальон совершал марш к перевалу, в селе Чхалта командир 3-го стрелкового корпуса генерал-майор К. Н. Леселидзе вызвал к себе комбата В. Р. Рухадзе. У генерала находились командир дивизии подполковник Кантария, первый и второй секретари Абхазского обкома партии и председатель Совета Министров Абхазской республики.

Генерал приказал несколько изменить маршрут, оставить в Чхалте девятую роту лейтенанта Арташеса Вартаняна для охраны штаба, а остальными ротами продолжать марш на Марухский перевал.

Генерал и все присутствующие по-братски обняли комбата Рухадзе и комиссара Киладзе. По теплоте проводов, по простоте обращения генерала, нетрудно было вонять, что 810-й полк, которому придавался батальон 808-го полка, идет на опасное и ответственное задание.

Марш был очень трудным. На перевал батальон прибыл вечером 27 августа.

В боевом охранении шел первый взвод 8-й роты, которым командовал лейтенант К. Н. Свинтрадзе.

На рассвете, как только батальон вышел на ледяное поле, егери, расположенные на левой стороне вершины, открыли огонь из автоматов и минометов. Трудно было найти укрытие. Появились первые раненые. Некоторые бойцы, впервые участвовавшие в бою, растерялись, но здесь появился командир роты лейтенант Н. И. Схиртладзе.

Командир роты быстро ликвидировал временное замешательство. По цепи полетела команда:

- Огонь!

И когда на врага обрушился дружный шквал огня, бойцы почувствовали в себе силу и уверенность. Это были их первые выстрелы не по мишеням, а по живым фашистам. Этим огневым заслоном воспользовался взвод лейтенанта Григория Барамидзе, ранее посланный в боевое охранение. Он первым ворвался в район обороны егерей и закрепился на высоте.

До самых сумерек продолжался бой, а затем снова переходили ледяное поле. Это поле и без боя проходить было нелегко, так как на каждом шагу подстерегали коварные ловушки - ледяные расщелины. Рухадзе вспоминает, как находившийся поблизости его связист Баратели в одно мгновение угодил в трещину. К счастью, она была не очень глубокая, но тем не менее вытащить его оттуда оказалось нелегко. Веревок не было, поэтому связали пояса и спустили в щель, но их не хватило. Выручила находчивость сержанта Левана Мшвенлерадзе, который достал свои обмотки, привязал их к поясам. Так и спасли связиста.

В ночь на 29 августа основные силы батальона сосредоточились на склоне Кара-Кая. Расставили ночные посты, которые сменялись через каждые 15-20 минут (больше бойцы не выдерживали, так как было очень холодно).

Все ясно представляли себе, что завтра - 29 августа - предстоит выдержать еще более жестокий бой. Поэтому готовились к нему. Рухадзе и Киладзе собрали командиров рот и политруков, обсудили обстановку, выслушали разведывательные сведения, отправили донесения в штаб полка. Было известно, что враг укрепился на леднике на противоположной стороне Кара-Кая, закрыв батальону дальнейший проход на Клухорский перевал.

Во исполнение общего плана, утвержденного командованием 810-го полка, составили собственный план боевых действий. Седьмая рота лейтенанта Шалвы Марджанишвили должна была ночью незаметно вывести два взвода, обойти противника с левого фланга и атаковать с тыла. Взводу лейтенанта Барамидзе приказано на рассвете занять командную высоту. Восьмой роте лейтенанта Схиртладзе ставилась задача наступать на основные укрепления врага. Для этого следовало спуститься по отвесному заснеженному склону. Это была очень трудная задача, требовавшая большой физической силы и выдержки. И поручили ее Схиртладзе не случайно. Он был очень сильный, еще до войны закончил институт физической культуры. В его роте было много таких же, как он закаленных солдат. Поэтому задачу он мог выполнить лучше других.

Было еще темно, когда седьмая рота атаковала левый фланг противника и заняла вражеские позиции.

Успешно справилась со своей задачей и восьмая рота. Спустившись в ущелье - а спускаться пришлось ползком по снегу, - Схиртладзе разбил роту па маленькие группы. Надо как можно ближе подойти к врагу. С большим трудом преодолели почти отвесную обледенелую скалу. Затем уже стало легче делать восхождение. Таким образом, незамеченными подошли вплотную к противнику. Хорошо слышали немецкую речь. Залегли и ждали рассвета. Затем дружно забросали фрицев гранатами. Это был сигнал для остальных групп батальона, которые открыли по фашистам сильный огонь. Внезапность сделала свое дело. Враг был в панике. Он метался во все стороны под губительным огнем. Большая группа гитлеровцев, около 60 человек, бросилась к правому флангу, где находился штаб батальона с резервным взводом. И тут встретили врага мощным огнем из станковых пулеметов и автоматов. Огонь вел и комбат, и комиссар батальона Киладзе, и адъютант старший батальона Андрей Басиули, и командир взвода связи Яхья Нахушев, и даже врач батальона Иван Швангирадзе...

После трехчасового ожесточенного боя враг был опрокинут с командной высоты и понес большие потери. В этом бою были тяжело ранены командир 7-й роты лейтенант Марджанишвили, командир взвода лейтенант Барамидзе, адъютант старший батальона лейтенант Басиули и другие. Батальон захватил у врага большие трофеи: пулеметы, автоматы, ручные гранаты, патроны, альпинистскую обувь, сухари, консервы, витамины в таблетках, коньяк, ликер, плащ-палатки и многое другое.

Добыча была кстати. Многих бойцов вооружили немецким оружием, раздали солдатам плащ-палатки, альпинистскую обувь, распределили продукты.

Началась подготовка к новому бою. Нужно было знать обстановку у противника. Помогла в этом 8-я рота лейтенанта Схиртладзе, которой удалось захватить "языка". До смерти перепуганный, фриц без конца повторял одни и те же слова: "Корпус", "Генерал Ланц", "егеря", "белая лилия", "эдельвейс". От него удалось получить важные сведения.

Ночь на 30 августа была очень холодная. На рассвете бой возобновился с новой силой. Враг начал отчаянное наступление. Вначале на участке 7-й, а затем 8-й роты. Атаки чередовались одна за другой. Немцы несли большие потери, по натиск свой не ослабляли. Им удалось ворваться в расположение взвода лейтенанта Чхатарашвили. Вот здесь командир взвода совершил свой подвиг. Он один вступил в смертельный бой с десятью гитлеровцами, восемь из них уничтожил, но в схватке сам поскользнулся и полетел в ледяную пропасть. Командование взводом принял сержант Цинтадзе. Атака была отбита.

Затем фашисты предприняли наступление на позиции 8-й роты. В этом бою командир роты лейтенант Схиртладзе загнал врага в каменный "мешок", подпустил на близкое расстояние, а затем открыл огонь с трех сторон. Ему помог еще резервный взвод батальона. Многие вражеские солдаты нашли здесь себе могилу. Но и этот удар не остепенил врага. Он бросил свои силы на резервный взвод штаба батальона. Снова отчаянная схватка, в которой пришлось применять и гранаты. В отражении атаки принимал участие штаб батальона в полном составе.

Несмотря на потери, егери предпринимали огромные усилия, чтобы окружить батальон. Положение было серьезное. Стало ясно, что этими силами к Клухорскому перевалу прорваться не удастся. Вечером в батальон прибыл командир 810-го полка майор Смирнов. Он осмотрел позиции, направил донесение, в котором снова просил подкрепления в живой силе и продовольствии.

В ночь на 31 августа подсчитали свои силы. Много офицеров вышло из строя. Оставшихся можно было перечислить по пальцам: кроме Рухадзе и Киладзе - политрук Мачавариани, лейтенант Свинтрадзе, лейтенант Чимокадзе, лейтенант Нахушев и врач Швангирадзе. К этому времени из Чхалты прибыла девятая рота лейтенанта Арташеса Вартаняна, но она не подошла к батальону, а заняла оборону на левом фланге.

Очень серьезно был ранен разрывной пулей в левое плечо командир 8-й роты лейтенант Схиртладзе. И без того тяжелая обстановка осложнилась тем, что пошел сильный снег, началась вьюга и все сильнее крепчал мороз. Большие потери и превосходство в силах противника вынудили наше командование отдать приказ об отходе за Марухский перевал.

Получив задачу на выход из боя и оценив обстановку, комбат Рухадзе и комиссар Кпладзе решили создать небольшие отряды.

В два часа ночи отряды один за другим начали переход по тропе через Марухский ледник. Защищать тропу в числе других остался отряд политрука 7-й роты Тариэла Мачавариани, который занял выгодную позицию у подножья Кара-Кая. Этот отряд героически выдержал натиск врага. Об этом уже позже узнали от связного Рогава, которого послал Мачавариани. С боями подошли к морене Марухского ледника. Для связи в отряд Мачавариани комбат послал бойцов Баратели и еще одного. Лишь на рассвете Баратели вернулся, а второй угодил в трещину и погиб. Он сообщил страшную весть: политрук Мачавариани замерз, семь его бойцов убиты, а остальные так обморожены, что уже не в состоянии были говорить.

Так отряд Мачавариани пожертвовал собой, чтобы дать возможность остальным отрядам выполнить боевую задачу.

2 сентября, преодолевая огромные трудности, батальон подошел к Марухскому перевалу.

- На перевале, - вспоминает Рухадзе, - первыми встретили меня командир второго батальона капитан Татарашвили и комиссар батальона политрук Василенко. Бледный и болезненный вид был у Ладо Татарашвили, хотя он пытался не унывать, шутил и даже смеялся. Он страдал от тропической малярии. Врач предложил ему уйти в медсанбат, но он наотрез отказался. Я посмотрел на него и почему-то вспомнил его родной город Мцхета и маленький домик, прилепившийся у самой дороги на Бебрисцихе. В эту минуту мне припомнился рассказ Ладо о жене, которая ждала первенца. С трепетным волнением ждал его и сам Ладо Татарашвили. Кто знает, может быть Ладо стал уже отцом и его можно было бы поздравить с этой великой человеческой радостью...

Такие мысли у Рухадзе промелькнули, словно сквозь сон, так как он был настолько измучен голодом и холодом, настолько устал, что просто не мог говорить.

Когда командир полка Телия и комиссар Арутюнов отогрели его, он доложил им о противнике и о результате боев.

Затем батальон был отведен в район Водопада на отдых, числясь в составе 810-го полка. В батальоне осталось около 80 человек. Утром 4 сентября батальон занял боевые позиции по западному склону горы Марух-Баши.

5 сентября немцы начали генеральное наступление с целью занять Марухский перевал и расчистить себе путь на Сухуми. Наступлению предшествовала мощная артиллерийско-минометная и авиационная подготовка.

- Свое яростное наступление немцы начали на рассвете 5 сентября с правого фланга, то есть с восточных скатов высоты Марух-Баши. Почти одновременно началась атака егерей и с тыла, - вспоминает В. Р. Рухадзе.

Положение сложилось критическое. Второй батальон капитана Татарашвили и приданные ему подразделения приняли основной удар и вели фактически круговую оборону. Шквал огня заставил противника прекратить атаку. Примерно в 9 часов утра немцы снова пустили в ход артиллерию, минометы и самолеты. Всю свою мощь враг обрушил сначала на четвертую роту, в которой было 40 бойцов, и пятую роту. Оборонительные позиции превратились в груду камней, кругом были разворочены скалы, зияли воронки от бомб и снарядов. Пехота немцев снова ринулась в атаку. Комбат капитан Татарашвнли успел с левого фланга повзводно подтянуть шестую роту. Временно положение обороны было восстановлено. Тогда немцы обрушили на маленькое поле нашей обороны третий мощный артиллерийский и минометный налет. Позиции шестой роты превратились в кромешный ад. Егери снова пошли в психическую атаку. В неравном бою пала вся четвертая рота, по никто не дрогнул и не отступил ни на шаг. Затем остервеневший враг начал атаковать позиции шестой роты, где находился комбат Татарашвили, комиссар Василенко и лейтенант М. Я. Заяц. Капитан Татарашвили сам лег за пулемет, расчет которого погиб. Яростный огонь заставил егерей залечь. Неожиданно наступила тягостная тишина.

Командир и начальник штаба полка поняли, что немцы сейчас накроют новым артиллерийским налетом. По телефону они попытались отдать распоряжения - переменить позицию. Но связь оказалась порванной. Тогда начальник штаба бросился сам в боевые порядки второго батальона, но... опоздал. Когда он уже находился в нескольких метрах от комбата Татарашвили, начался очередной массированный обстрел. Вражеский снаряд угодил прямо в станковый пулемет капитана Татарашвили... Командование вторым батальоном принял на себя лейтенант М. Я. Заяц.

На помощь окруженной врагом, истекавшей кровью шестой роте командир полка выдвинул свой последний резерв - курсантов полковой школы и малочисленную роту автоматчиков. Но им преградил путь огонь противника.

В смертельной схватке с врагом погибла вся шестая рота, но не отопгла со своих позиций.

Егери, опьяненные успехом, получив свежие резервы и поддержанные авиацией, с остервенением бросились на командный пункт полка.

Все находившиеся здесь вступили в смертельный бой. Из ручных пулеметов вели огонь и комиссар полка Арутюнов, и связист лейтенант Миронов, я командир взвода лейтенант Дмитрий Татишвили, политрук восьмой роты Григорий Ломидзе. Но силы были далеко неравные. Героически погибли лейтенант Миронов и лейтенант Татишвили. Выбыл из строя и политрук Ломидзе. Командир полка и комиссар видели, что до наступления темноты они не смогут удержаться, а поэтому комиссар Арутюнов принял меры, чтобы не дать в руки врага полковое знамя.

Чудом остался в живых командир полка майор Телия. Во время смены наблюдательного пункта майор, спускаясь по ледяной тропе, поскользнулся и полетел вниз. От сильного удара он потерял сознание. Это заметил командир минометного батальона капитан Каптилин. Посланные им три минометчика быстро спустились вниз, положили майора на бурку и вынесли из боя.

К вечеру стрельба начала затихать. Лишь в районе обороны шестой роты ожесточенно и яростно строчил уцелевший станковый пулемет.

- Кто бы это мог быть? - спросил Арутюнов у Телия.

- Лейтенант Заяц.

Вскоре на том месте вырос огромный столб дыма от разорвавшейся вражеской мины. Пулемет умолк.

- Так умирают коммунисты! - Арутюнов снял фуражку, чтобы отдать последнюю почесть героическому командиру, завершившему своей жизнью подвиг шестой роты.

Ценою огромных потерь к вечеру 5 сентября гитлеровцам удалось занять Марухский перевал.

О том, какое мужество в обороне проявили бойцы 808, 810-го полков вынужден признать и противник. В своих мемуарах, где рассказывается о боях на Марухском перевале 5 сентября 1942 года, бывший "эдельвейсовец" Алекс Бухнер пишет:

Советы держали здесь оборону с настоящим презрением к смерти... Несмотря на то, что враз был полностью окружен и отрезан с обратной стороны, он защищался и в этом безнадежном положении до последнего (Из журнала "Немецкий солдат" № 1, 1959 г., изданный в ФРГ).

Об этом свидетельствует много лет спустя и сам Губерт Ланц, командир 1-й дивизии "Эдельвейс":

...На Марухском перевале проходили бои с переменным успехом. 28 августа атакует 810-й грузинский стрелковый полк с выделенными автоматными ротами, занимает высоту 3012 и угрожает этим самым нашему правому флангу в Марухской долине.

Боевой отряд альпинистов получает приказ снова взять перевал...

В начале сентября 1-я Горная дивизия находится на высокогорном фронте, шириной своей охватывающем 80 км в наступлении и обороне. Неповторимы события тех недель в скалах и на льду. До середины сентября усиливается вражеский нажим на север. Каждому благоразумному становится ясно, что наша высотная точка перейдена. Сил не хватает. Прорыв через Главный Кавказский хребет должен быть оставлен... ("Горные стрелки", 1-я Горная дивизия Губерта Ланца. Издание ФРГ. 1954 г., стр. 16. Эти немецкие документы, выдержки из которых мы приводим в последующей главе, по нашей просьбе прислал нам в 1964 году известный журналист ГДР, проживающий ныне в Берлине, Леон Небениал)

После 5 сентября ключевой позицией стал рубеж, проходивший от горы Марух-Баши на северо-запад. Здесь для обороны были развернуты главные силы 810-го полка, куда входил и третий батальон 808-го полка. 810-й полк совместно с другими подходившими подразделениями 155-й и 107-й бригад и военных училищ принял на себя все последующие удары противника, так как 808-й полк в октябре был отведен в тыл на переформирование.

Враг несколько раз пытался взять этот рубеж. В сентябре он неоднократно переходил из рук в руки, но все попытки немцев овладеть им окончательно остались безуспешными. Каждый раз он откатывался назад, неся тяжелый урон.

Много интересных подробностей сообщили нам защитники Марухского перевала Иван Николаевич Рогачев и Филипп Васильевич Мереженко. Оба они живут в городе Вознесенске Николаевской области.

Они сообщили нам детали биографии погибшего лейтенанта Ципляева. Ему было тогда 20 лет и оп только что окончил военное училище. Ходили слухи тогда, что его отец, генерал-майор, хотел взять сына к себе в дивизию в качестве личного адъютанта, но молодой лейтенант обиделся и сказал, что училище заканчивал не для того, чтобы возле отца находиться. Он потребовал отправить его на фронт, и таким образом попал на Марухский перевал. Здесь его быстро полюбили бойцы и командиры за общительный и веселый характер и за старание, с каким выполнял свои обязанности ПНШ-1. Он участвовал с автоматом и гранатами во всех контратаках, какие предпринимали наши бойцы, пока не был тяжело ранен. Но и тогда он продолжал стрелять, отбивая фашистов. Он умер после тяжелого ранения в грудь той ночью, после которой, наконец, пришло подкрепление. Его посмертно наградили орденом Красного Знамени...

Рогачев и Мереженко еще долго воевали. Несколько дней спустя после ранения начальника штаба полка Фролова и гибели лейтенанта Ципляева, прибыл на перевал Рогачев на должность помощника начальника штаба по тылу, а также и новый начальник штаба капитан Досаев, новый ПНШ-1 старший лейтенант Вершинин и с ними человек тридцать красноармейцев. На второй день по прибытии они отправились на передний край, куда можно было добраться только с помощью канатов и специальных стальных кошек. Насколько нелегок был этот путь, можно судить по тому, что расстояние от штаба полка до батальона два с половиной километра они прошли за 15 часов: с семи утра до десяти вечера.

Когда ПНШ лейтенант Рогачев и бойцы добрались до расположения батальона Рухадзе, его 8-я рота уже вела ночной бой за скалу "Паук", которой фашистам удалось временно овладеть. Досаев имел личное приказание командира полка до рассвета восстановить положение.

Хорошо помнит Рогачев, как он получил приказание Досаева зайти со взводом на правый фланг немцев и с ходу атаковать егерей с северо-западных склонов скалы "Паук". Сам Досаев отправился с первым взводом, чтобы атаковать гитлеровцев с юго-восточных склонов. Второму взводу была поставлена задача наступать с фронта.

В три часа утра 15 сентября вся рота по сигналу Досаева пошла в атаку. Бой закончился через сорок минут, причем наши потеряли 10 боевых товарищей, в том числе командира второго взвода, фамилию которого Рогачев вспомнить не может, а потери фашистов были значительно большими. После этой операции Досаев и Рогачев побывали в батальоне у Рухадзе и потом вернулись на КП полка, где и доложили командованию об успешном выполнении задания...

Продолжение следует
  
#10 | Анатолий »» | 02.06.2014 15:37
  
0
Фронт за облаками


Участники боев, которых нам удалось найти, тепло отзывались о командире 810-го полка майоре Смирнове Владимире Александровиче. Они говорили о нем как о смелом, выдержанном, волевом командире. На его плечи легла большая ответственность, в его руках были судьбы тысяч еще не достаточно обученных солдат, которым суждено было перенести невероятные испытания в первой жестокой схватке с врагом.

По предположениям однополчан, Смирнов остался жив. Но сам он молчал, не отзывался. Как же его найти? Ведь он мог подробно и обстоятельно рассказать о Марухской эпопее. И мы взялись за его розыски.

Первую нить дал полковник Малюгин. Он подсказал, что домашний адрес Смирнова может знать жена погибшего па Клухорском перевале майора Стрельцова. Но ее адреса Малюгин не знал. Он только сообщил, что, по всей вероятности, она живет на старом месте - в Тбилиси, где до войны работал ее муж. Он был тогда военкомом.

Мы направили письмо военкому города Тбилиси. Одновременно обратились в архив Министерства обороны с просьбой найти в архивных документах адрес Смирнова. Вскоре сотрудник архива тов. Моисеенко сообщил нам, что розыски адреса не увенчались успехом. Получили ответ и от республиканского военного комиссара Грузии, который сообщил, что майор Стрельцов Серафим Степанович был военкомом Октябрьского района. Но, главное, мы получили точный адрес его жены Меланьи Алексеевны. Казалось, мы были уже близки к цели. Однако радость оказалась преждевременной. Меланья Алексеевна сообщила, что после 1942 года ничего не слыхала о Смирнове и его семье и адреса его не знает.

Мы попросили Меланью Алексеевну рассказать о муже - майоре Стрельцове. Еще до выхода 394-й дивизии на перевал он был начальником штаба 810-го полка, а затем начальником первого отдела штаба 394-й дивизии. В этой должности он и погиб на Клухорском перевале. Об этом ей сообщил ординарец майора Стрельцова Иван Чайка, который раненым попал в Тбилиси и посетил семью своего командира. Меланья Алексеевна выслала нам фотографию мужа и несколько его писем.

Так, разыскивая Смирнова, мы узнали некоторые подробности о майоре Стрельцове.

А Смирнов тем временем был буквально рядом с нами - он отдыхал в Кисловодске. Как выяснилось позже, ему не пришлось прочесть те центральные газеты, которые рассказывали о боях на Марухском леднике. И лишь здесь, отдыхая в санатории, он услышал передачу Севастопольского краевого радио о подвигах героев ледяной крепости. Смирнов позвонил в Ставрополь, в краевой радиокомитет...

Гвардии полковник Смирнов Владимир Александрович раскрыл нам картину Марухских боев. Узнали мы и о ном самом.

Сын вятского крестьянина. С армией породнился в 1929 году. В 1939 году стал коммунистом. Война застала его в штабе Закавказского фронта, где он работал начальником одного из отделов. Часто выполнял он задания генерала Ф. И. Толбухина. 810-м полком командовал с августа 1941 года по ноябрь 1942 года. Затем работал в штабах 46-й армии, 6-го гвардейского корпуса 37-й армии. Был офицером-представителем Генерального штаба Советской Армии при 3-м Украинском фронте. Принимал участие в освобождении Румынии, Болгарии, Югославии, Чехословакии. За особые заслуги перед Родиной награжден орденом Ленина, двумя орденами боевого Красного Знамени и орденом Кутузова III степени, двумя орденами Отечественной войны, двумя орденами Красной Звезды, югославским орденом и семью медалями. В 1953 году окончил академию Генерального штаба, а затем семь лет работал там преподавателем.

...На одной из улиц Октябрьского поля в Москве в новом доме в маленькой квартире, обставленной со вкусом, один из героев Марухской эпопеи Владимир Александрович Смирнов предстал перед нами почти таким, как его описывали многие сослуживцы,- среднего роста и крепкого сложения мужчина, со спокойными и внимательными глазами на суховатом лице. Вот разве что морщин прибавилось, да еще больше поредели и поседели волосы...

Мы сидим в низеньких креслах, и перед нами на столике - документы, которые Владимир Александрович бережно сохранил через столько лет и событий. Тут и карта боевых действий полка - рассказывая, он то и дело обращается к ней, словно к самому достоверному свидетелю. Да так ведь оно и есть! Тут и списки командного состава полка, и пометки на них - кто куда выбыл: этот убит, тот ранен, того похоронил снежный обвал...

- 394-я стрелковая дивизия была сформирована в Грузии,- рассказывает Смирнов,- там же она завершила и первый этап боевой подготовки. А к началу 1942 года была переброшена в Абхазию. Командовал дивизией полковник Сторожилов, 808-м полком - майор Кантария, 810-м полком - я и 815-м - майор Кириленко. В Абхазии дивизия выполняла задачу по противодесантной обороне Черноморского побережья...

...Владимир Александрович говорит, и нам видится и трудная обстановка далеких военных лет, и горячие будни полковой жизни перед жизнью фронтовой...

С благодарностью вспоминает командир полка повседневные заботы руководителей Телавского горкома и горисполкома в период формирования части. Трудностей в ту пору было много. Прибывали по мобилизации люди, а чищу приготовить было не в чем. Жители Телавы снабдили полк котлами, посудой и ложками. Они же спешно оборудовали подсобные помещения под казармы.

Центром размещения полка был Телавский институт виноградарства, директор которого принял самое деятельное участие в его жизни. Уже когда полк ушел в Абхазию, директор и жители к Новому году послали для бойцов подарки.

С большой любовью была принята дивизия в Абхазии. У частей установилась повседневная тесная связь с многими организациями трудящихся республики.

Стало традицией по воскресным дням проводить строевые смотры, после которых красноармейцы отдыхали совместно с трудящимися Сухуми.

К началу получения новой задачи но обороне перевалов Главного Кавказского хребта 394-я дивизия была хорошо сколочена, полностью вооружена, но обмундирована летней формой, и по своей организационной структуре и техническому оснащению она в то время не соответствовала условиям войны в высокогорной местности. В августе 1942 года обстановка резко меняется. Враг устремился к Главному Кавказскому хребту. Полк получил приказ выступать. Очевидно, командование корпуса представляло себе, какое сложное и опасное задание дает оно полку, и поэтому с особенной теплотой и отеческой нежностью провожали бойцов и командиров.

Владимир Александрович вспоминает, как командир корпуса генерал-майор Леселидзе обнял его и сказал дрогнувшим голосом:

- В полку у тебя прекрасные солдаты, настоящие чудо-богатыри. С ними не пропадешь, хоть они в большинстве молодые да необстрелянные... Прощай.

Над Сухуми, над голубеющим ласковым морем, над ближними горами, манившими зеленью и прохладой, стояли прекрасные августовские дни. И, по правде говоря, хоть и некогда было особенно наслаждаться природой, бойцам и командирам, шагавшим в колоннах, невольно думалось: "Вот какую красоту идем защищать".

Для занятия обороны Марухского и Наурского перевалов 810-й полк выступил 14 августа 1942 года из района с. Дранда и Сухуми, через Гульрипши, Манджари и Верхние Келасури.

...Бойцы больше молчат. Устали и на привалах нет обычного веселья. Лица сосредоточены, суровы и задумчивы.

Но в каждой солдатской семье всегда был свой Василии Теркин, который даже в самой тяжелой обстановке находит повод для острого словца и шутки. Участники боев рассказывали нам такую историю.

Случилось это как раз в эти дни августа, когда полк совершал марш из Сухуми на Марухский перевал. Финчасть двигалась в составе транспортной роты до тех пор, пока можно было проехать на повозке. А когда полк па-чал по тропе подниматься в горы, все необходимые транспортные грузы переложили па ишаков. Финчасти ишака не досталось. Начфип Цветков со своим железным сейфом не хотел отставать от полка. И вот он приказал писарю любой ценой достать ишака. Писарь приволок худого, плешивого, с ободранным хвостом. В общем, не ишак, а посмешище. Но Цветков и такому был рад. Они начали мастерить примитивное седло и вьюки. И когда нехитрое приспособление было готово, навьючили на ишака железный ящик с деньгами, финансовые документы, штатно-должностные списки полка и своп вещи. Под тяжестью сейфа ишак еле держался на ногах, а Цветков, довольный, облегченно вздыхал и вытирал пот с лица. Оп •и не предполагал, сколько ждет его впереди неприятностей. Ишак оказался на редкость упрямым. То идет, еле передвигая ноги, то вдруг станет и - ни с места. Писарь тянет его впереди за веревку, а Цветков сзади изо всех сил подталкивает. А ишак стоит, как вкопанный, шевелит длинными ушами и, словно в насмешку, спокойно помахивает куцым, обезображенным хвостом.

Из-за Цветковского ишака останавливается вся колонна, так как свернуть с тропы нельзя - обрыв. Сзади слышится язвительный смех, шутки:

- Цветков! Убирай с пути своего доходягу!

- Отпустите ишачью душу на упокой!

- Ишачок привык ходить в паре. И зачем ему одному тянуть этот свадебный сундук?

Каждая реплика сопровождалась общим хохотом, но Цветкову было не до смеха. К нему подошел старший писарь полка Дмитрий Балагура. Все притихли.

- И чего вы церемонитесь с этой упрямой скотиной?- спросил Цветкова Балагура.

- А что ему сделаешь? Не идет, хоть убей,

- Я могу помочь.

- Как?

- Это секрет. Меня мулла Насреддин научил по дружбе.

Неожиданно Балагура вытащил из кармана маленький, красноватый стручок перца и положил его ишаку под хвост. Вдруг ишак как заревет во все горло, как загарцует, а затем рванулся вперед, сбив с ног своих растерявшихся хозяев: и писаря, и начфина Цветкова. По всему ущелью эхом прокатился громовой смех...

Может быть, эту историю вскоре забыли бы шутники, но приключения с железным ящиком на этом не кончились. Когда полк вышел па Марухский перевал и занял оборону, финчасти было определено место в районе Первого Водопада. Цветков установил свой железный ящик под скалой, а беднягу ишака отпустил на все четыре стороны, так как он свою миссию блестяще выполнил, правда, с помощью недозволенных приемов Балагуры.

В сентябре немцы прорвались, захватили перевал и овладели Первым Водопадом. Цветков, естественно, не мог на себе вынести тяжелый сейф, а ишака - и след простыл. Поэтому железный ящик остался под скалой со всем содержимым, закрытый по всем правилам и опечатанный мастичной печатью.

Когда командир полка майор Смирнов узнал о том, что сейф с деньгами и списками штатно-должностного состава полка оставлен врагу, он вызвал Цветкова:

- Любой ценой сейф должен быть вырван у немцев. В противном случае вы, Цветков, будете отданы под суд военного трибунала.

Финчасть добровольно влилась в одну из рот, которая вела наступление на Первый Водопад. Когда кончилась атака, младший лейтенант Цветков и писарь почти первыми ворвались к Водопаду. И... о, радость! Их сейф стоял под скалой целым и невредимым. Даже мастичная печать на месте. Цветков, не помня себя от радости, хотел было открыть его, но тут подоспел лейтенант Глухов и с ходу закричал:

- Осторожно! Мины!

Цветков отскочил от ящика, как ужаленный. Несколько дней стоял железный ящик и к нему никто не подходил. Наконец, пришли саперы, осмотрели, посмеялись и сказали: никаких мин нет. Лишь тогда Цветков открыл сейф. Радость его была безмерна: деньги, документы и вещи на месте.

Старшину Дмитрия Балагуру и сейчас вспоминают как веселого и находчивого человека, который никогда не унывал, острого на слово, неистощимого на шутку и прибаутку.

Солдаты рассказывают, что он сочинил пародию на известные некрасовские стихи и назвал ее "Кому на войне жить хорошо!" Они запомнили только начало этих стихотворных строк:

В каких горах, рассчитывай, В каком полку, угадывай, Семь лодырей, бездельников Собрались на КП. Собрались и заспорили:

Кому живется весело, Вольготно на войне? Начхим сказал: начфину. Начфин сказал: начпроду. Начпрод сказал: начвещу. Начвещ: кобыльему врачу. Тот быстро призадумался И молвил слово дивное:

- Помкомполка великому...

Однако герои этой пародии пожаловались на Балагуру комиссару полка. Тот серьезно предупредил сочинителя, шутки, мол, такие неуместны. Балагура дал слово комиссару забыть эту поэму.

- Навстречу 810-му полку со стороны перевалов,- вспоминает В. А. Смирнов, - идет неболыпая колонна кавалеристов - остатки кавалерийской дивизии. Впереди едет полковник - командир дивизии. На груди этого боевого командира два ордена Красного Знамени. За ним человек 25-30 бойцов и командиров его дивизии - все, что осталось. Каждый ведет по нескольку лошадей - седоки остались на поле боя.

Полковник осадил лошадь, с улыбкой посмотрел на встречную колонну, спросил:

- Где же ваша артиллерия?

- А вот она! - сказал какой-то минометчик, указывая на свой миномет.

- Да-а-а,- протянул полковник неопределенно.

- Ничего, товарищ полковник,- успокоил его минометчик, - каждая мина дает уйму осколков...

Бывалый кавалерист ничего больше не спросил и тронул коня... Встретились по пути к перевалу и остатки артдивизиона. Тоже несколько человек и лошади с минометными вьюками. Командир дивизиона, старший лейтенант, все делает левой рукой: от правой остался один рукав, который аккуратно заправлен за пояс.

Старший лейтенант непрерывно ругает "этих вшивых фрицев", которым он сейчас не может показать, "где раки зимуют", потому что не осталось ни одной мины и ни одного патрона.

Из этих встреч бойцам и командирам стало ясно, какие трудности ждут их впереди. Ясно было также и то, что встретились им люди непобежденные. В неравном бою они сделали все, что могли, и вот теперь шли в тыл, чтобы набраться сил и снова ринуться на врага.

Около селения Верхние Келасури горная дорога оборвалась. Дальше вставала угрюмая и недоступная громада Абхазского хребта.

Оттуда к Марухскому перевалу вела лишь одна горная тропа, проходившая Келасурским ущельем. Движение по ней было возможно только в цепочку по одному.

Полк оказался перед необходимостью оставить все повозки, кухни, артиллерию. Срочно были мобилизованы у местного населения ишаки, что позволило полку создать свой боевой вьючный транспорт. Жители с большой готовностью помогали бойцам.

Марш возобновился. Шли трое суток, пока не ступили в район альпийских лугов Главного Кавказского хребта. Здесь полк провел однодневный отдых, впервые за четверо суток была выдана горячая пища,

Одновременно в тылу шло формирование вьючной транспортной роты. Она впоследствии оказалась единственным средством в снабжении всем необходимым защитников Марухского перевала.

Командир полка В. А. Смирнов с благодарностью вспоминает проводников из местного населения. Тропа вела вдоль каких-то мрачный стен, круто поднимавшихся от зеленого подножия прямо к сверкающим снежным вершинам. Порой она терялась в россыпях диких камней, а потом вновь появлялась, едва заметно вилась над пропастями, и без проводников пришлось бы туго. Порой ишаки с коротким ревом срывались в пропасть, унося с собой вьюки. Неопытные, не бывавшие раньше в горах солдаты испуганно жались к стене, но, видя спокойствие и уверенность проводников, успокаивались, осторожно ступая по камням, продолжали путь. Шли по местам, где, может быть, и человеческая нога никогда не ступала, без простейшего альпинистского снаряжения.

Преодолевая все трудности марша, совершаемого впервые в высокогорной местности с вечными ледниками, полк 21 августа главными силами занял оборону у подножия Марухского перевала. Несколько позже 3-й батальон под командованием лейтенанта Свистильниченко занял оборону Наурского перевала, что в двадцати километрах западнее Марухского.

24 августа 1942 года поступили сведения о появления противника к западу от Теберды. Сообщили, что движется он в сторону Марухского перевала и что наблюдается большое скопление войск в станице Зеленчукской. Полк в это время совершенствовал оборону и вел непрерывную разведку.

26 августа передовые части противника вышли на гребень высот, угрожая охватить правый фланг обороны полка. На усиление правого фланга из резерва полка выдвигается минометный батальон лейтенанта Коломникова.

Одновременно разведка доносит о том, что по долине реки Зеленчук продвигается противник численностью до роты.

Стало известно также, что 815-й полк ведет тяжелые бои на южных склонах Клухорского перевала. Туда фашисты прошли из Теберды. Боями на этом перевале руководит непосредственно командир дивизии, с ним у полка была связь только через офицеров штаба. По прямой удаление между полками составляло 45-50 километров, но добираться к соседям надо было через неприступную цепь высокогорных хребтов, покрытых вечными льдами. В обход через долину реки Чхалта путь занимал от двух до трех суток в один конец. Между прочим,- замечает Владимир Александрович,- за всю кампанию мне лично с командиром дивизии встретиться не пришлось. Боевые задачи ставил непосредственно штаб третьего корпуса, затем штаб группы войск Марухского направления. Командование корпусом, желая облегчить положение 815-го полка, защищавшего Клухорский перевал, приказало полку майора Смирнова спуститься с перевала, пройти через ледник и хребет, который впоследствии был назван Оборонным, и выйти в Аксаутскую долину, нанести удар по клухорской группировке противника и этим оказать помощь 815-му полку. На Марухе же полк Смирнова должен сменить 808-й полк под командованием майора Телия.

Тогда же было решено в интересах выигрыша времени и во избежание лишних перегруппировок, что в состав 810-го полка войдет 3-й батальон 808-го полка под командованием старшего лейтенанта В. Р. Рухадзе, располагавшийся рядом, а туда вольется 2-й батальон 810-го полка, занимавший оборону на левом фланге, ближе к Ужумскому хребту.

К исходу дня 26 августа для руководства боевыми действиями прибыл заместитель командира третьего стрелкового корпуса, полковник В. Л. Абрамов. Он лично объяснил обстановку командирам полков, приказал Смирнову подготовиться к броску на Клухорский перевал в течение одних суток. Начало наступления было назначено на пять утра 28 августа...

...Во время наступления на Главный Кавказский хребет, - пишет в наши дни недобитый эдельвейсовец Алекс Бухнер, - введенная в бой на правом крыле 49-го горнострелкового корпуса генерала Конрада 1-я горная дивизия (под командованием Ланца), во все более охватывающих наступательных операциях захватила уже Клухорский, Пахарский и Элъбрусский перевалы. С 20 августа части, 98-го горнострелкового полка ожесточенно боролись за выход из гор. Когда же здесь собственная наступательная операция грозила провалиться, необходимо было вновь предпринятой атакой на Марухский перевал доставить вниз боевую группу...

Противник, предупрежденный к этому времени воздушной разведкой, ударил с юга. На рассвете 25 августа Советы захватили врасплох в одной из энергично проведенных атак выдвинутый вперед гарнизон на Марухском перевале и после короткого боя уничтожили его. Потом противник, укрепляясь на ходу, направил силы в северном и восточном направлениях Марухского ледника и там закрепился. Одновременно устремился он дальше, по направлению в Марухской долине. Этот вражеский прорыв угрожал серьезно не только флангу, но и тылу тяжело сражающейся боевой группы в долине.

В этом критическом положении 26 августа 1-я дивизия получила указание наступлением на перевал изолировать сначала вражеский прорыв, а потом снова взять перевал. Для выполнения этого задания был сформирован боевой отряд альпинистов, которому подчинялся 98-й горнострелковый полк и вновь прибывший горнострелковый полк под командованием майора Бауэра, известного своими походами в Гималаях (Алекс Бухнер. Бои на высоте 3000 метров. Журнал "Немецкий солдат", № 1, 1959, ФРГ).

Владимир Александрович особо подчеркнул, что очень большую роль в подготовке бойцов к выполнению столь трудного и опасного задания сыграла энергия начальника штаба полка капитана Коваленко Федора Захаровича и политическая целеустремленность комиссара полка старшего политрука Никифора Степановича Васильева. Комиссар сутками не покидал подразделений, где мягкой шуткой, где острым словом и сообщениями о положении на других фронтах, поднимал настроение у бойцов, вселяя в них уверенность в победе над проклятым врагом. "Ни разу, - вспоминает Смирнов, - в нашей совместной работе с Васильевым и Коваленко не было разногласий ни по каким вопросам".

...С момента, когда высшее командование решило бросить 810-й полк на выручку защитников Клухорского перевала, обстановка на Марухе значительно усложнилась. Оборона стала испытывать огонь тяжелых минометов и артиллерии противника. Уже встретился с противником 2-й батальон полка, который был выдвинут вперед, в долину реки Маруха, к высотам. Поэтому стало очевидным, что скрыть тайные намерения командования не удастся, тем более что наступательный марш полка начинался в светлое время суток.

Оценив создавшееся положение, командование решило из состава 810-го полка создать два отряда: первый под командованием заместителя командира полка майора Кириленко и второй, куда входили главные силы полка. Ответственность за всю операцию возлагалась на майора Смирнова.

Если главные силы полка должны были наступать на Клухорский перевал, не ввязываясь в бои с противником, то первый отряд имел задачу прикрыть их от ударов уже обнаруженной группировки противника перед Марухским перевалом.

С 2 часов ночи 28 августа 1942 года полк приступил к выполнению задачи и к 5 часам утра, под прикрытием обороны 808-го полка, развернулся для наступления. Выход к Клухорскому перевалу, даже если б не было сопротивления противника, продлился бы около пяти суток. К операции полк приступил не будучи обеспечен продовольствием. Лишь тушки молодых барашков, забитых накануне, наполняли солдатские мешки. Командование корпуса перед началом наступления ориентировало Смирнова на то, что продовольствие будет пополняться в пути следования, в укрытых в горах тайниках.

Но путь полка от начала до конца проходил ледниками, и добыть провиант не было возможности. Тем не менее в 5 часов утра 28 августа полк начал наступательный марш.

В авангарде двигался первый отряд, вслед за ним второй. Вперед шел разведывательный отряд младшего лейтенанта Толкачева.

- Этот младший лейтенант,- говорит Владимир Александрович,- выполнял со своими разведчиками самую сложную задачу. Кто знает разведку, тот понимает, что это такое,- идти впереди, да еще по леднику, изрезанному глубокими трещинами без достаточного вооружения и запаса боеприпасов, не говоря уже о продуктах питания.

К 12 часам дня 28 августа первый отряд достиг высоты, где завязал ожесточенный бой с противником. Попытка немцев овладеть этой высотой не удалась. Отряд занял оборону по высоте, продолжая искать пути обхода группировки противника.

Быть может, впереди заминировано? Малюгин рядом с coбoй слышит голос командира полка:

- Инженер! Где твои саперы? Вперед!

Саперы перебежками продвигаются вперед. На пути небольшой гребень. Пытаясь преодолеть его, падают два бойца. Оказывается, гребень хорошо пристрелян автоматчиками врага. Малюгин с командиром саперного взвода младшим лейтенантом Лапиным объясняют солдатам, как надо поступать. Через минуту в одном месте из-за гребня высовываются две фуражки, в другом - бойцы переваливаются через гребень. Моментально в фуражках появляются дырки, а люди целы. У одного только пуля оторвала указательный палец. Но вот замешкавшийся последний боец Цнобиладзе, взводный силач, делает стремительный прыжок я тут же скатывается вниз, прошитый очередями. Товарищи забирают у него документы и тут же хоронят, накрывая каменными плитами...

Второй отряд подошел туда к 7 часам вечера и повел наступление по северному склону Кара-Кая, не встретив противника...

...План боя для захвата назад перевала, - продолжает Алекс Бухнер, - выглядел в кратких чертах следующим образом: 98-й горнострелковый полк должен фронтально и медленно теснить в Марухской долине, а второй высокогорный батальон, разворачиваясь для удара слева, через горы, должен с фланга взять перевал.

В то время как 98-й полк с боями медленно продвигался вперед по Марухской долине, прячась в лесах и среди скал, путая Советы, высокогорный батальон двигался по Аксаутскому ущелью в изнурительном марш-броске по высотам, и долинам.

Пустынный высокогорный мир открывался по обе стороны далекой долины. Посредине она вклинивалась в Центральный массив Главного Кавказского хребта, где в мирное время были лишь одинокие пастухи да охотники. Тянулись бесконечные цепи гор и вершин, поднимаясь в небесную синь и сверкая своими макушками и снегами в солнечном сиянии. До 3500-4000 метров в высоту поднимались мощные ледяные массивы своими зубцами, обрывами и скалами. Стояли седовласые выветренные великаны, вершины которых лежали в вечных снегах и льдах, с закованными в ледяную броню склонами, с блестящими горными хребтами, ледяными карами, галькой и. грудами пустой породы. Они как огромные голые каменные замки поднимались ввысь, отлогие скалы чередовались со спускающимися вниз склонами, глубоко прорезанными ущельями, полными бушующей, рвущейся горной воды. Низке альпийской зоны с мерцающими лугами, вытянутыми моренными полями и вклинившимися ледниковыми языками протянулся, как зеленый мох, густопереплетенный кустарник рододендрона, который рос также в Аксаутской долине, переходя в густой смешанный лес. Удивленно смотрели немецкие горные стрелки на этот романтический чужой горный мир. И здесь вскоре должен заговорить угрожающий язык войны, здесь они должны вступить в бой с врагом, сидящим где-то наверху, в горах! Позднее лето принесло в эти места теплую прекрасную и сухую погоду, но каждую минуту надо было рассчитывать на осенние дожди, которые могли скоро начаться, на ранний снег в этих высокогорных местах.

Между тем, как 2-й высокогорный батальон готовился пройти по Аксаутской долине, боевая разведывательная группа, обученная альпинизму, спешила вперед на разведку. Батальонный командир выставил предусмотрительно три офицерских дозора с двумя отрядами за Марухским перевалом и расположенным на востоке Кара-Кайским массивом, чтобы разведать возможные подъемы и подходы к перевалу и своевременно, опередив Советы, занять их.

Уже 26 августа, после обеда, средний дозор К., приближавшийся к Кара-Кайскому гребню, неожиданно наткнулся на русских. После ожесточенной схватки, дозорный отряд отступил перед превосходящим в силе врагом на север и доложил о встрече с противником. Майор Бауэр, собиравшийся с 3-й ротой по возможности быстрее достичь верхней точки Аксаутской долины и получивший это известие, узнал, что враг на правом фланге опередил батальон и его намерения...

...За первый день наступления полк продвинулся на 10-15 километров. Используя ночное время, второй отряд продолжал наступление и к утру 29 августа завязал встречный бой с передовым отрядом немецких частей альпийской дивизии "Эдельвейс", на рубеже восточное горы Кара-Кая. В течение дня передовой отряд противника был полностью разгромлен. Были взяты пленные, захвачено снаряжение и продовольствие.

В этот день чуть не погиб Малюгин. Спасла хитрость. В ходе боя он очутился на леднике, прямо на виду у пулеметчика противника. С ним шли два сапера, но они отстали и только начали подъем на ледник,- от внезапных пулеметных очередей столбы ледяной пыли поднялись справа и слева. Мгновение - и пулеметная очередь скосила бы инженера. Тогда он нелепо взмахнул руками и упал в небрежной позе, успев крикнуть саперам:

- Назад!

Коченея от холода, Малюгин краем глаза видел, что фашист, довольный работой, через несколько минут поднял голову и закурил. Инженер, камнем скатился вниз, а фашист припал к пулемету, но поздно: еще раньше снизу раздался выстрел и каска фашиста покатилась по снежнику.

- Спасибо, братцы, что не полезли спасать меня, - сказал Малюгин, отдышавшись, - очень боялся, что он перестреляет вас.

- А мы видели, что вы притворились, товарищ лейтенант. И только за фрицем смотрели, чтобы он показался над пулеметом...

Наступила ночь. Немцы использовали темноту, чтобы поближе подобраться к нашим позициям. Стрельба стихла и наступила тревожная тишина, падал все более густевший мокрый снег. Остаток полка расположился на плато. Кто-то забылся тяжелым сном, кто-то непрерывно ворочается, прячась в камнях от холода.

На ногах у молодого офицера, дежурного по КП полка, хромовые сапоги, которые в Сухуми казались верхом изящества п надежности, а здесь проклинаются. Офицер вглядывается в темноту и замечает сквозь мутную пелену снега шевелящиеся фигуры впереди. Почему же молчит пулемет, в секторе которого ползут немцы?

Офицер быстро ползет к пулемету и дергает бойца за шинель:

- Спишь ты, что ли? Эй!

Боец неподвижен. Кулаки сжаты, голова лежит на диске. Видимо, уснул и замерз навсегда. С трудом оторвав его от пулемета, офицер дает длинную очередь. Фигуры впереди замирают, потом подстегиваемые еще и соседним пулеметчиком, откатываются назад.

- В чем дело, Сережа? - слышит офицер голос друга, Михаила Окунева.

Передав оружие второму номеру, проснувшемуся от стрельбы, офицер рассказывает о смерти пулеметчика и еще двух саперов.

- Как нарочно лучшие люди гибнут,- со злостью говорит Сергей Малюгин.

- Это потому,- откликается Михаил,- что прохвосты стараются в пекло не попадать.

- Если бы пекло,- ворчит Сергей, поеживаясь от холода. Ноги в хромовых сапогах совсем закоченели и он постукивает ими друг о друга.

- А ты не злись. Холод злых любит... Держи махорку - последняя...

- На Теберду теперь не попадем, - говорит Сергей, закуривая. - Тут застрянем,

- Нам лишь бы перевал удержать. Лишь бы патронов хватило, да что-нибудь потеплее надеть, да хоть немного сухарей, селедки и сахару... Ну, ладно. Продолжай дежурство, а я вздремну малость...

Михаил зябко заворачивается в шинель, а Сергей идет дальше. Чертовский все же холод. Надо двигаться и двигаться, в этом спасение, а сил все меньше и меньше. Вся надежда на молодой организм и закалку...

В последующие дни отряд вел бои с двумя батальонами одного из полков альпийской дивизии и продвинулся в общей сложности еще на 5-10 километров, а 31 августа наше наступление было приостановлено на подступах к высотам превосходящими силами противника.

Первый отряд за все последующие дни боевых действий не продвигался вперед и продолжал прикрытие левого фланга главных сил полка.

В четырехдневных кровопролитных боях полк понес большие потери. Вышли боеприпасы, не было продовольствия, воды, топлива, наступившие холода вызвали массовые заболевания. Боеспособность подразделений резко падала, а на пути к цели развернулись главные силы дивизии противника, угрожая окружением. В этих условиях полковник Абрамов разрешил отход полка за Марухский перевал.

В ночь с 31 августа на 1 сентября, оторвавшись от противника, части полка обоих отрядов начали отход, завершив его ночью 2 сентября 1942 года.

Некоторые бойцы настолько ослабли, что пришлось их эвакуировать на палатках медицинской роты. Штаб и командование полка отошли последними, исключая группу прикрытия.

Цель, поставленная командованием полку, была выполнена не полностью. Сложилась явно невыгодная обстановка для защитников Марухского перевала. Однако поход в сторону Клухорского перевала сковал значительные силы противника п нанес им ощутимый урон. Вот почему командир 49-го горнострелкового корпуса немцев срочно затребовал от своего командования подкрепления, чтобы восполнить потери.

Алекс Бухнер говорит об этих днях следующее: "...Так как противник на северо-восточном крае Марухского ледника сначала не проявлял никаких намерений к бою, высокогорный батальон внизу Аксаутской долины (после того, как собственная планомерная атака стала неизбежной), лелеял мысль взять Марухский перевал благодаря обходу вражеского восточного крыла. В спешном порядке решался вопрос о том, чтобы провести в высокогорной, тяжелой по природным условиям местности, разведку и основную рекогносцировку, после чего выработать точный план нападения. Для этой индивидуальной разведки выступил рано утром 27 августа командир батальона и поднялся по Аксаутскому леднику к Марухской вершине, севернее Марух-Баши. Здесь встретился он с дозором Д., который объяснил ему причину своего молчания тем, что отказал радиоаппарат. Враз еще сюда не вступил. От скалистой вершины простирался прекрасный вид на Марухский перевал, на котором кишели Советы.

В районе вершины и западнее от нее находились их хорошо прикрытые, готовые к бою позиции. После подробной разведки и указания дозору Д. оставаться здесь дальше и держать эту важную цель, командир батальона возвратился в Аксаутскую долину, чтобы повести отсюда батальон к Марухской вершине. Но в последний момент Советы одним штрихом перечеркнули все расчеты. Неожиданно они прорвались через Кара-Кайскую вершину, чему не могла помешать 2-я рота, и в огромном количестве спустились через Кара-Кайскую долину в Аксаутскую долину... О принятии запланированного прежде боя нечего было и думать, необходимо было сначала уничтожить противника в долине. В следующие дни удалось, благодаря ударным отрядам, занять горную пирамиду 3021 и сделать из нее огневой бастион. Благодаря ему дорога продвижения врага от Кара-Кайской вершины была закрыта и противник оказался в Аксаутской долине под таким огнем, что не мог больше продвигаться, медленно изматывался, соответственно расформировываясь по лесам на склонах гор и отводя отряды в горы..."

Полк после наступательных боев был отведен за перевал, в район южнее Водопада, с тем чтобы за четверо суток он восстановил боеспособность обескровленных подразделений и затем сменил 808-й полк, оборонявшийся двумя батальонами на перевале.

Противник, учтя психологический момент в состоянии защитников Марухского перевала, связанный с отходом полка за перевал, ускорил подготовку к наступлению.

Утром, 5 сентября, после авиационной и артиллерийской подготовки перешли в наступление главные силы альпийской дивизии "Эдельвейс".

К этому времени защитники перевалов еще не имели ни авиации, ни артиллерии. Не были восполнены и крупные потери в личном составе, понесенные в боях на леднике.

В течение всего дня шел ожесточенный бой и только после того, как основные силы 808-го полка были сломлены, а контратаки 810-го полка отбиты, противнику удалось к вечеру 5 сентября овладеть Марухским перевалом. Остатки 808-го полка вместе с командиром полка майором Телия отошли за боевые порядки 808-го полка и были отведены в тыл для переформирования. Таким образом, двумя днями раньше срока произошла смена полков, причем в тяжелых условиях боя.

Полковник Абрамов в это время был отозван в распоряжение штаба 46-й армии.

Положение на перевалах было критическим. Лишь вмешательство Ставки исправило ошибку. Был разработан новый план обороны перевалов Главного Кавказского хребта: она разбивалась на направления, во главе которых стали опытные командиры и штабы.

Была создана группа войск Марухского направления во главе с полковником С. К. Трониным и начальником штаба полковником А. Я. Малышевым. Такая новая временная структура управления войсками, которая действовала с 5 сентября по 15 декабря 1942 года, вызвана особенностями и спецификой боев в горах. Кроме того, Центральный комитет Компартии Грузии и правительство республики выделили ответственных работников для усиления связи местных партийных и советских органов с действующими войсками и для проведения конкретной массово-политической работы среди населения, В эти тяжелые дни уполномоченным Военного совета фронта на Марухском, Клухорском и других перевалах был назначен второй секретарь ЦК Компартии Грузии К. Н. Шерозия,

Как вспоминает полковник в отставке С. К. Тронин (С. К. Тронин живет в городе Куйбышеве), пребывание в войсках непосредственно на перевалах К. Н. Шерозия (а он на Марухском перевале безвыездно находился с сентября по октябрь 1942 года) сыграло большую роль в деле повышения политико-морального состояния войск, а также в оперативном решении вопросов снабжения частей всеми видами довольствия и вооружения.

В этот момент наиболее реальная угроза прорыва немцев в Сухуми была на Марухском направлении. Поэтому командование армии направило Марухской группе войск подкрепление. Уже 7 сентября сюда прибыли три батальона 155-й и 107-й стрелковых бригад, а также подразделения 2-го Тбилисского пехотного училища.

А пока эти части поднимались на перевал в течение вечера, ночи 5 сентября и следующего дня - 6 сентября, 810-й полк вел тяжелые бои с переменным успехом. Борьба разгоралась за горный рубеж, расположенный в полутора-двух километрах южнее Марухского перевала. Он проходил от горы Марух-Баши, пересекая ущелье на северо-запад и после Марухского перевала являлся ключевым. Удерживая его, полк мог закрыть проход противнику в Марухское ущелье.

Алекс Бухнер описывает этот тяжелый для нас день с неприкрытым хвастовством, не смея, впрочем, отрицать мужество и самоотверженность наших воинов:

...День 5 сентября 1942 года выдался прекрасным - теплым и солнечным. Когда утром появилась возможность вести точное наблюдение за цепями на перевале и роты доложили о своей готовности, майор Бауэр, как сигнал к началу боя, дал приказ 3-й роте открыть огонь. С грохотом, громом, угрозой и звоном обрушился огонь на ничего не подозревавшего врага на Марухском перевале. Но его первоначальное замешательство длилось недолго - он быстро собрался и стал реагировать. Его многочисленное тяжелое орудие было направлено в тыл огнедышащей горы. Возникшая огневая дуэль была уже ясно предрешена, когда вступили в бой еще семь горных орудий боевого отряда на Марухской долине, направивших сосредоточенный огонь на перевал.

Теперь начала действия 4-я рота. В качестве последней предпосылки их прорыва, должен был пасть северовосточный угловой столб Марухского перевала. В тяжелейших условиях боя, переходящего порой в рукопашный, была наконец взята вершина (высота) 2760. Установилась также связь со 2-й ротой на Кара-Кайской вершине... Советы держали оборону с настоящим презрением к смерти, и бой разгорелся с новой силой. Русские укрепления на перевале были отлично оборудованы, каждый пулемет и каждый миномет полностью был укрыт. С огромным трудом были нагромождены друз на друга скалистые глыбы и камни, являвшиеся, благодаря этому обстоятельству, полной защитой от выстрелов пехоты. Сквозь маленькие щели противник мог стрелять почти во все стороны. Но так как Советы обосновались преимущественно в низкой местности севернее перевала, будучи уверенными, что немецкая атака придет с севера, то оказались в неравном положении с господствующими на высоте атакующими... Противник должен был стрелять отлого вверх, что значительно снижало эффективность оружия. Стволы пулеметов неистовствовали, ручные гранаты разрывались.

Начиная с пяти часов утра ждал готовый к бою 1-й батальон 98-го горнострелкового полка... Когда нарастающий шум боя на перевале возвестил о наступлении 4-го высокогорного батальона, выступил 1-й батальон в 10.30. А около 14.00 часов после крайне тяжелых верхних боев за перевал батальон залег перед могущественной обороной... Чтобы можно было взять после жестоких боев западную окружность перевала, 1-й батальон перешел в наступление.

В то время, как части 3-го батальона вступили согласно заданию за южный край перевала и закрыли на южном конце Марухского ледника спуск в Адангскую долину, 2-й батальон... штурмовал вражеские гнезда на северо-восточной стороне ледника и следовал по далеко протянувшемуся льду ледника для поддержки 4-й роты.

После того, как 1-й батальон с запада, вдоль вершины 3225 и 2928 закончил окружение врага на перевале... здесь шли последние бои с державшимися с упорством и ожесточением врагом. Несмотря на то что враг был окружен и отрезан с обратной стороны, он защищался и в этом безнадежном положении до последнего. Из низин, впадин, котловин, из-за каменных блоков, нагромождений гальки, скалистых развалин раздавались выстрелы, трещали автоматы, яростно стучали "максимы" по атакующим, приблизительно на расстоянии 150 метров.

Еще раз, начиная с 16.00 часов, со всех сторон был направлен на перевал уничтожающий огонь минометов и пулеметов. Наконец, можно было заметить, что русские ослабели, но маленькие отряды пробовали ожесточенно пробиться на юг...

Сознание высокого долга перед родиной проявили красноармейцы и командный состав полка. Они в упорных боях к исходу 6 сентября 1942 года закрепились на этом рубеже. А ведь счастье не раз уходило. Победа пришла не сразу, рубеж неоднократно переходил из рук в руки.

Весь сентябрь 810-й полк вместе с прибывшим на перевал подкреплением вел ожесточенные бои с переменным успехом.

Особенно упорными были наступательные операции за высоту 1176 и ворота Марухского перевала, которые начались 9 сентября, а закончились 25 октября 1942 года, когда силами первого батальона 810-го полка эти высоты были взяты. В них принимали участие не только 810-й полк, но также первый батальон Васильева и батальон Савичева 155-й и 107-й стрелковых бригад.

В этих тяжелых наступательных операциях, - рассказывает начальник группы войск Марухского направления полковник в отставке С. К. Тропип,- большую роль сыграла минометная группа старшего лейтенанта А. И. Коломникова и особенно батарея тяжелых минометов Бекбудиева. В одном из боев батарея Бекбудиева вдребезги разнесла огневую точку № 1 на высоте 1176 справа и тем самым обеспечила успешное продвижение правой группы батальона Васильева, а затем переносом огня по воротам довела правую группу до рукопашных схваток на огневой точке "№ 2 марухских ворот. Рукопашные схватки были жестокими, вперемешку лежали трупы наших и немецких солдат. Батарея Бекбудиева в этом бою удачно накрыла огнем важный командный пункт противника, подняв в воздух штабную палатку немцев на южном скате Марухского перевала.

Следует отметить, что горновьючная батарея 107-мм минометов 956-го артполка была переброшена на Марухский перевал после того, как она отличилась до этого на Клухорском перевале.

Эта батарея была грозой для немцев и в последующих боях в зимний период. Она неоднократно выручала полк в минуты смертельной опасности. В один из декабрьских дней замечено было скопление большой группы немцев в узком ущелье, метрах в 400 от батареи. К счастью, место это было тщательно пристреляно. Минометчики мгновенно открыли массированный огонь. Мины ложились в цель. Егеря навсегда остались в этом узком ущелье. Но, к сожалению, как вспоминают участники боев, с этой батареей случилось несчастье. Однажды на нее обрушилась снежная лавина. Был издан специальный приказ командующего 46-й армией, в котором командиру 810-го полка было предложено раскопать под снегом бойцов батареи и переправить самолетом в Сухуми, где намечено было их с большими почестями похоронить.

Поиски специальной спасательной группы не увенчались успехом. Под многометровой толщей снега трудно было что-либо найти...

Лишь сейчас, спустя более двадцати лет, пришлось внести в эту историю существенную поправку.

Ныне здравствующий в Боржоми бывший комиссар этой батареи Александр Самуилович Андгуладзе рассказывает, что действительно батарея целиком попала под обвал. Но им быстро пришли на помощь находившиеся рядом бойцы 155-й бригады, которым с большим трудом удалось извлечь из-под снега командира батареи Бекбудиева, комиссара Андгуладзе и некоторых других. Но навечно остались похороненными в ледниках заместитель командира батареи лейтенант Максим Сысенко, командир отделения и несколько минометчиков.

- С большой болью в душе, - вспоминает Андгуладзе, - мы пережили эту тяжелую для нас утрату. Но вдвойне больно было за Максима Сысенко. Ведь только днем раньше он получил известие о награждении его вторым орденом за бои на Марухском перевале.

- С заслуженной наградой тебя, дорогой Максим, - по-братски обнимая, говорил Бекбудиев. - Один орден, подученный на перевале, пяти орденов стоит.

- Спасибо, друзья, - радовался Максим, - завтра поднесут нам сюда "наркомовские" сто граммов, и мы что-нибудь сообразим.

Случилось так, что в этот же день фашистский снайпер серьезно ранил Сысенко в руку. Мы пытались его эвакуировать немедленно, но он наотрез отказался:

- Вот завтра обмоем мой орден, а затем спущусь вниз и отдохну с недельку, пока царапина заживет...

Целый день Сысенко находился на наблюдательной пункте и, превозмогая боль, корректировал огонь батареи... И вдруг настигла его лавина.

В один из тяжелых для полка моментов, когда он, потеряв большую часть личного состава, откатился несколько назад от перевала, майор Смирнов вновь встретился с генералом Леселидзе, который был уже командующим армией. Тот едва узнал в осунувшемся и похудевшем майоре молодцеватого командира боевого полка, с которым прощался перед маршем там, внизу.

- Ну, вот и встретились еще, - сказал генерал. - Как твои чудо-богатыри?

Генерал и сам понимал, что вопрос его, по меньшей мере, нелеп. Вокруг он видел валящихся с ног от усталости, голода и обморожения вчерашних юношей, удивительно рано повзрослевших сегодня. Генерал знал, кроме того, что сейчас, напрягая последние силы, полк должен пойти в новое контрнаступление, потому что автоматные и пулеметные очереди немцев становились все ближе. И оставшиеся бойцы пойдут в это контрнаступление без единого упрека или хотя бы такой малости, как законного требования досыта поесть и поспать полчаса. Со смешанным чувством нежности и сострадания смотрел командарм на майора, втайне надеясь, что тот не вспомнит в связи с этим вопросом его недавней фразы, сказанной тогда перед походом на Марухскпй ледник. Но майор вспомнил. Бросив короткий взгляд на бойцов, он тихо сказал:

- Богатыри погибли смертью храбрых, товарищ генерал, одно чудо осталось.

Генерал слегка вздрогнул и чуть подался вперед, будто хотел обнять командира полка.

- Но мы все равно не пропустим врага, товарищ генерал,- сказал майор Смирнов.

Стрельба то затихала, то усиливалась, курилась легким, летучим снегом вершина Кара-Кая. Через час полк, вернее то, что от него осталось, ободренный призывом заместителя командира корпуса Л. И. Буинцева, пошел в новую атаку. И она оказалась последней. Противник не выдержал удара 'п начал пятиться к перевалу. В этом бою особо отличился передовой отряд лейтенанта Мельника. Он положил начало разгрому прорвавшейся группировка противника в Марухское ущелье. Затем успех отряда был развит и закреплен главными силами полка. Защитники перевала заняли непреодолимую для врага оборону. Путь немцам в Марухское ущелье был закрыт навсегда. Лейтенант Мельник героически погиб и был посмертно награжден орденом Ленина. Даже противник был приведен в изумление стойкостью защитников Марухского перевала, о чем известно из показаний пленных.

Одного из них доставили в тыл весьма оригинально - дорога туда была лишь одна - по узкому, простреливаемому насквозь ущелью. Если фашисты увидят, что ведут пленного, они сделают все, чтобы уничтожить и того кто ведет, и кого ведут. Как быть?

Смирнов приказал переодеть немца в красноармейское обмундирование и замаскировать под раненого. В сопровождение назначает вооруженного легкораненого и приказывает ему доставить немца в тыл. Номер, как говорится, удался...

Для того чтобы понять разницу между настроениями фашистских головорезов того времени, когда они рвались на Кавказ и теми, какие появились у них после встречи и боев здесь с подразделениями Советской Армии, надо полистать фашистский журнал с весьма претенциозным названием "Кораллы", который писал об учениях альпийских стрелков из 1-й горной дивизии "Эдельвейс".

"Перед войной наших егерей часто можно было увидеть на учениях в Альпах. Правда, для того, чтобы их увидеть, нужно было очень внимательно всматриваться. Тысячи туристов бродили тогда в Альпах, не замечая войск, ибо оставаться незаметным - важнейшее правило альпийского стрелка. Только перейдя удобные дороги и, взобравшись по горным тропам вверх, вы могли натолкнуться на группу солдат, усердно занятых лазаньем по скалам. Имея хороший бинокль, вы могли с какой-нибудь вершины наблюдать за тактическими занятиями: дерзкие маневры, захваты важных пунктов, молниеносные обходы следовали один за другим. Егеря, как кошки, взбирались на неприступные вершины диких скал, на секунду прилипали к острым карнизам и бесследно исчезали где-то в темных расселинах...

В самые холодные зимние дни в засыпанных снегом горах можно было видеть белые фигуры лыжников с тяжелым грузом на спине. Они неслись с отвесного склона, внизу стряхивали снег и снова пускались в бешеное преследование невидимого противника: на глетчерах они преодолевали глубокие ледяные овраги, на вершинах гор устанавливали орудия и минометы, искусно строили из льда и снега теплые убежища..."

Слов нет, красочное описание! Но, как выяснилось, "невидимого", то есть несуществующего противника куда легче "преследовать" и "уничтожать", чем испытать все это на деле, когда за тобой следят не восхищенные глаза туристов, а темные и холодные зрачки советских снайперских винтовок, когда тоже приходилось падать с отвесных склонов, но уже не удавалось "стряхивать" снег и когда, наконец, ледяные овраги поглощали самоуверенных вояк навсегда.

В конце 1942 года на ветровых отрогах Кавказского хребта настроение у егерей было куда менее розовым. Теперь оно вполне укладывалось в растерянные и наполовину иронические в адрес собственной судьбы слова пленного ефрейтора 1-й роты 1-го батальона 99-го полка 1-й горнострелковой дивизии - той самой, что так "бодро" воевала в Альпах:

"Потеря друзей вызывала чувство: господи, пронеси! Хотя бы меня миновало. Раньше солдаты хвалили генерала Ланца. О нем были положительного мнения. Но после кровавых потерь на Кавказе мнение о нем, как о генерале, резко ухудшилось. Солдаты перемывали ему косточки:

"Мы теряем головы, а он получает рыцарский крест. Интересно, сколько солдатских голов весит его рыцарский крест?"

Отступление вызвало растерянность. Никто ничего не понимал. Бежим задрав штаны. Может, совсем не надо было лезть на Кавказ?"

Вот как довелось разговаривать хваленым альпийским скалолазам, любимцам экзальтированных девиц и корреспондентов геббельских журналов.

А что же наши? Мы уже знаем, как трудно приходилось им в первые дни обороны и как они тем не менее не теряли присутствия духа и даже чувства юмора - прекрасного качества солдат, знающих, за что они воюют. С каким настроением жили они на ледяных вершинах в течение всей обороны?

- В этих изнурительных боях, - рассказывает полковник в отставке Владимир Александрович Смирнов, - каждый был героем. Я хотел бы просить вас вспомнить или представить условия, накладывавшие особый отпечаток на боевые действия защитников Марухского перевала, с тем, чтобы более глубоко заглянуть в прекрасную душу советских воинов.

Я погрешил бы перед своей совестью, не рассказав о том, что 3-й батальон полка, под командованием старшего лейтенанта Свистельниченко и комиссара Расторгуева, оборонявший Наурский перевал, разбил попытки противника перешагнуть через него. С особой радостью на сердце я вспоминаю мою встречу с бойцами батальона в начале октября 1942 года.

Один этот батальон много сделал для того, чтобы оборона Наурского перевала была неприступной. Дорогие боевые друзья - Свистильниченко я Расторгуев, если вы не пали в боях, если вы живы, то знайте, как глубоко запали " мою душу ваши ласковые и доверчивые взгляды и улыбки, когда мы решали с вами сложнейшие вопроси боевой действительности...

Последующие события на Марухском направлении характеризуются укреплением обороны. Во-первых, пришло пополнение - курсанты Сухумского военного училища. Во-вторых, заговорили басом наши тяжелые минометы, укрощая зарвавшегося врага.

После разводчиков и автоматчиков самая тяжелая доля в обороне перевалов выпадала связистам.

В те тревожные дни фронтовая и армейская газеты писали о подвиге связиста Василия Федорова.

...Вражеская мина прервала телефонную связь. Боец находит порыв. Но в кармане не оказалось ножа, чтобы зачистить изоляцию. Василий зубами зачищает проволоку - и боевой нерв снова ожил. По вскоре прорвавшиеся егеря приблизились к ним. Федоров передал трубку Пшеничному, а сам взялся за автомат и открыл огонь. Неожиданно автомат замолк - кончились патроны. Тогда связист бросился с прикладом один против целого отделения немцев.

Подвиг связиста Василия Федорова приказом по войскам 43-й армии посмертно увековечен орденом Отечественной войны II степени.

Назывались имена и других отличившихся связистов: младшего лейтенанта Козлова, красноармейцев Бочарникова, Белого и Лымаря, командира взвода Гитина, сержанта Коновалова. Каждый из них совершил настоящий подвиг. Вот лишь один эпизод.

В горах разыгрался жестокий буран. Ветер ломал вековые деревья. Снег засыпал все тропы и переходы. Нарушилась связь с подразделениями, находившимися на перевале. Старший лейтенант Передник поручил командиру взвода младшему лейтенанту Гитину, сержанту Коновалову, рядовым Белому и Лымарю любой ценой восстановить связь.

Связисты взяла оружие, по катушке провода, телефонный аппарат, запас продовольствия и пошли в горы. Ураган не унимался. Колючие крупинки снега больно секли лицо.

Чтобы не сбиться с пути, Гитин решил держаться поближе к горной реке. Пробирались по пояс в снегу. Когда стали подходить к перевалу, Коновалов оглянулся и испуганно закричал:

- Товарищ младший лейтенант, Лымаря нет.

Пришлось вернуться обратно. Вскоре увидели, как Лымарь беспомощно барахтался в глубокой снежной выбоине. Товарищи быстро помогли ему выбраться из ямы и снова продолжали путь.

Линия, как выяснилось, была повреждена на самом перевале. Но обнаружить точное место обрыва не было никакой возможности, так как провод, проложенный на открытой местности, завалило глубоким снегом. Тогда Гитин принял решение: проложить новую линию по самому хребту, а на южном и северном скатах подсоединить ее концы к прежней линии.

В невероятно тяжелых условиях новая линия была проложена. Связь ожила.

За выполнение этой боевой задачи связисты были представлены к правительственной награде.

Большую помощь войскам оказывали связисты 844-й отдельной роты связи, которая обслуживала на Марухском и Клухорском перевалах части 394-й дивизии.

Тяжелая ноша (в буквальном смысле этого слова) легла на плечи радиотелеграфистов. Потребовались невероятные усилия, чтобы на себе вынести в горы радиостанцию весом 125 килограммов. Очень сложно оказалось обеспечить ее работу в горах. И все же она действовала. Кроме своей основной задачи, радиостанция постоянно принимала сводки Совинформбюро.

Стали чаще брать пленных, от которых узнавали подробности о расположении и вооружении частей дивизии "Эдельвейс" и личном составе их. Вместе с пленными попадали и карты перевалов, датированные 1937-м и даже 1939 годами. У нас таких новых карт не было, поэтому офицеры и бойцы часто удивлялись: откуда могли они появиться у немцев?

Оказывается, перед войной многие из офицеров "Эдельвейса" были туристами в этих местах: запоминали и даже зарисовывали, а то и фотографировали проходы в горах и тайные тропы.

Уже после нашей встречи с Владимиром Александровичем состоялся у нас один любопытный разговор с Вячеславом Антоновичем Никитиным, мастером спорта по альпинизму. Перед войной он был молодым альпинистом и часто бывал на Домбае.

В качестве инструкторов работали там тогда и несколько молодых немцев. Среди них был некий Ганс - высокий, черный, нагловатый малый. Молодежь часто спорила тогда между собой о преимуществе или недостатках того или иного социального строя. Ганс однажды перешел все рамки приличия и грязно выругал Советскую Россию. Этого наши ребята простить не могли, и Ганса буквально спасли подоспевшие старшие товарищи. За наглое поведение Ганса уволили, и он уехал, исчез бесследно.

Прошло несколько лет. В августе 1942 года Вячеслав Антонович вывел через Марухский перевал большую группу мирных жителей, которые уходили от немцев к Сухуми. Проводив их до безопасной тропы, сам он остался на перевале вместе с бойцами 810-го полка.

- Проходил я как-то по северной стороне перевала с несколькими бойцами, - вспоминает Вячеслав Антонович.- Немцы еще не появлялись в этом районе, и мы шли почти без опаски. Вдруг раздались одиночные выстрелы из автомата и рядом с нами зашлепали пули. Обстрел в горах - вещь опасная. Один человек, хорошо замаскировавшийся в камнях, может уничтожить отделение солдат.

Попадали и мы в камни, стали присматриваться. Пока бойцы, шедшие со мной, стреляли в сторону предполагаемого врага, я откатился в сторону и, отлично зная эти места, сумел незаметно пройти в тыл стрелявшего немца и поднялся по скале над ним. Дал очередь из автомата и попал по рукам. Тот выронил оружие. Мы взяли его. Это был высокий, обросший черной бородой немец, обер-лейтенант по званию, с железным крестом на кителе. Мы взяли оружие, вещевой мешок с продуктами и повели пленного на южную сторону перевала, в штаб полка.

Всю дорогу он как-то странно присматривался ко мне, но я не обращал на это внимания. Пройдя седловину перевала, мы решили перекусить трофейными продуктами. Обнаружили в мешке и сигареты, стали закуривать, и тут пленный тоже попросил закурить. Я узнал его, поднося к сигарете спичку, по глазам...

- Жаль, что мы тогда тебя не убили, гада, - сказал ему Никитин, сдавая фашиста штабным работникам...

Улучшились бытовые условия бойцов и командиров, чему защитники Марухского перевала обязаны прежде всего бывшему командующему 46-й армии генералу армии Герою Советского Союза Леселидзе и члену Военного совета второму секретарю ЦК партии Грузии К. К. Шерозия. Они лично в конце сентября посетили 810-й полк и очень помогли.

Жизнь с тех пор пошла немножко веселее. Самолеты Р-5 и Р-2 сбрасывали сухари, махорку и селедку в мешках. Ударясь о землю, селедки прорывают мешок и в красивом, штопорообразном вращении подлетают высоко вверх. Глухо шлепается на скалу мешок с махоркой - к небу поднимается столб едкой пыли. Самолет делает очередной заход, летит невысоко и прямо над поляной бросает мешок с сухарями. Тот стремительно падает на плечи зазевавшемуся бойцу. Боец упал. Все охнули. Погиб человек ни за что. Но боец тут же поднялся, набрал в карманы сухарей и под общий хохот отправился дальше.

- Ну и ну! - крутят головами солдаты. - Этот и на том свете не пропадет...

- У защитников Марухского перевала,- рассказывает замполит роты автоматчиков Андрей Николаевич Гаевский,- было три врага: гитлеровцы, холод и с конца сентября - голод. Когда снега закрыли тропы и временно прекратилась вьючная доставка продуктов, нам стали давать по нескольку сухарей в день. Особенно трудно приходилось тем, кто находился на самом перевале. Зима в горах была исключительно суровая. До костей сквозь тонкие шинели пронизывал ледяной ветер. Негде было согреться. Бодрее мы стали себя чувствовать, когда однажды от связистов узнали, что внизу самолеты сбросили много мешков сухарей, круп, сыра и даже окорока, и на мешках были надписи: "Держитесь, ребята. Идут с продуктами караваны. В дороге валенки и полушубки".

- Эти простые, сердечные слова, - говорит Андрей Николаевич, - действовали на пас как целительный бальзам. В них мы чувствовали горячее сердце Родины, которая думала о нас, заботилась о нас.

Работники тыла проявляли чудеса мужества, обеспечивая фронт всем необходимым. Однако не все, что нам сбрасывали с самолетов, могли беспрепятственно брать. Враг и здесь преподносил коварные сюрпризы. В те места, куда наши самолеты спускали мешки с продовольствием, немецкие "рамы" сбрасывали специальные гранаты.

В октябре полк вел бои местного значения и одновременно усиленно готовился к зимним боевым действиям, заменялось летнее обмундирование на зимнее, рубились землянки, завозился запас продовольствия и топлива.

13 октября была взята важная высота, с которой долгое время противник держал тыловые сообщения полка под своим огнем. После этого угроза обхода обороны противником с фланга была полностью ликвидирована. Трагична судьба многих наших людей на этой высоте, которая в оперативных документах именовалась 1316.

В оперативной сводке группы войск Марухского направления говорится: "...В период с 5 по 12 октября 1942 года 810-й стрелковый полк совместно с 1-м батальоном 107-й стрелковой бригады вел активные боевые действия за овладение высотой 1316, в результате которых 13.10.1942 г. в 10.00 наши части овладели высотой 1316".

Еще в двадцатых числах сентября туда была послана разведка в количестве десяти человек. Задача их заключалась в том, чтобы уточнить огневые точки противника и расположение их подразделений.

Разведчики ушли, соблюдая все предосторожности, но немцы все же заметили их, пропустили глубже в свой тыл и там уничтожили. Когда об этом стало известно в полку, вызвался пойти туда один сержант грузин Георгадзе. Ему не удалось взять языка, но он принес офицерский мундир, в котором оказались весьма цепные документы и карты, благодаря которым стала возможной операция по захвату высоты.

12 октября Смирнов поставил задачу нескольким группам первого батальона: при поддержке минроты сбить противника с высоты 1316 и овладеть ею. Через два часа батальон начал подъем на высоту.

Высота эта была засыпана снегом и имела крутой наклон, градусов под 45, но к вечеру все же была взята. Бой был ожесточенный, доходивший до рукопашных схваток. Командир батальона по рации сообщил Смирнову о выполнении задачи.

- Оставьте там один взвод,- приказал Смирнов утром 13 октября,- а остальных спускайте вниз...

Когда батальон был на половине спуска, командир объявил обед. День стоял теплый, бойцы весело располагались кто где мог, не подозревая о смертельной опасности, нависшей над ними.

Снег, грузнея под солнцем, сползал потихоньку с вершины, накапливался в крупных камнях и вдруг с гулом пошел вниз, увлекая за собой камни и новые массы снега. Лавина шла с такой скоростью, что расположившиеся на привале бойцы ничего не успели предпринять для своего спасения. Страшное снежное море подхватило их и понесло к подножью горы, крутя в немыслимых снеговоротах. Так погибли десятки солдат первого батальона. Позже стало известно, что на высоте после ее взятия у немцев были обнаружены обугленные трупы десяти разведчиков. Немцы сожгли их на костре.

В октябре поднялись снежные буры и метели. Казалось, солнечный день и звездная ночь ничего плохого не предвещали. Но в течение нескольких часов выпадал снег глубиной в несколько метров.

Долгое время на перевалах не было хорошо оснащенной медицинской службы. Раненым оказывалась лишь первая помощь, а затем дальними и трудными тропами они отправлялись в Захаровку и в Сухуми. Естественно, далеко не все могли преодолеть такой тяжелый путь, а самолеты не всегда могли вывезти тяжелораненых.

Обстоятельства требовали создания хирургического отделения непосредственно на перевале. Вначале из штаба дивизии прибыли на Марухский перевал первые четыре врача-хирурга. Среди них была одна женщина. (К сожалению, фамилии их установить не удалось.) Они в течение суток по горным тропам прошли тридцать километров, неся с собой вое необходимые препараты. Им было очень трудно, особенно женщине. Но они мужественно продолжали путь, ибо понимали, что несут на перевал жизнь тяжелораненым, которых невозможно было доставить в госпитали Сухуми.

Невероятно трудно создать в тех условиях операционную. Подразделения полка построили особую землянку, в которой день и ночь производились сложнейшие хирургические операции. Большая заслуга в этом начсанслужбы капитана медслужбы Шатакашвили и командира санитарной роты 808-го полка капитана медслужбы Г. А. Мочитадзе.

Много раз операционную землянку заносило толстым слоем снега, засыпало во время снежных обвалов. Ее откапывали, расчищали дорожки и по ним, словно по глубокому тоннелю, несли новых тяжелораненых. Жаль, что мы не можем назвать здесь фамилии хирургов, но солдаты, которым они даровали жизнь, с чувством глубокого уважения и признательности спустя много лет вспоминают ех, рассказывают о них своим детям и внукам.

Марухские солдаты помнят о санитарных инструкторах Яковенко, Александре Силиной, А. И. Рыкове.

В 1969 году мы встретились с отдыхавшей в Пятигорске Татьяной Захаровной Задиракой, проживающей ныне в городе Кривой Рог.

На фотографии группы медсанбата она узнала себя и своих подруг-санинструкторов Полину Губенко, Олю Пикуль, Ивана Перепеченко, которые вынесли с поля боя на перевалах сотни раненых бойцов. Медицинский работник Федор Петрович Оверченко, проживающий ныне в Черкесске, рассказывает о санинструкторе первого батальона 155-й стрелковой бригады Ане Дутловой, воспитаннице Саратовского детского дома. Она находилась в одном взводе с мужем, лейтенантом Дутловым. Им вместе было 39 лет.

Взвод лейтенанта Дутлова одним из первых встретил на леднике егерей. Завязался кровопролитный бой. Слабенькая, крохотная Аня, не зная усталости, под пулями по льду выносила с поля боя раненых, перевязывала их, оказывала первую помощь.

В самую тяжелую минуту, когда взвод был окружен, Дутловы написали два заявления одного и того же содержания: "Желаю коммунистом биться с врагом... Звание коммуниста оправдаю с честью".

Смертельно раненный, лейтенант Дутлов умер на руках Ани. В этот день она вынесла с поля боя еще одиннадцать раненых.

Заявление супругов было удовлетворено: в партию их принимали вместе, санинструктора Анну Васильевну Дутлову и посмертно командира взвода Ивана Авдеевича Дутлова.

Родственники Ивана Дутлова, проживавшие тогда в селе Никольском, что затерялось в дремучих лесах Алтая, может быть, и сейчас не знают, какими смелыми в бою были их сын Иван и невестка Аня.

- Слухи, в свое время распространившиеся в Абхазии и дошедшие до Тбилиси, где проживала семья, о моей гибели на Марухском перевале, - улыбнувшись, сказал Владимир Александрович, - как видите, были ложны. Эти слухи пошли после того, как в кризисные дни начала сентября меня ранило в голову, но я остался в рядах защитников Марухского перевала, отлично сознавая, что не имею права покидать поле боя в столь тяжелое время.

Получив новое назначение, я 5 ноября 1942 года сдал командование родным мне полком вновь назначенному командиру полка майору II. С. Титову.

Сейчас мне особенно радостно думать, - продолжал Владимир Александрович,- что время, которое, казалось, должно было сгладить прошедшие события, не сгладило и не похоронило их.

И вот теперь, когда обнаружены останки погибших воинов, снова врывается буря воспоминаний о защитниках Марухского перевала.

Он некоторое время молчит, легко поглаживая ручки кресла, потом встает и протягивает руку.

- Передайте мои братские чувства однополчанам, всем боевым друзьям, участникам защиты Марухского перевала...

Мы выходим на улицу вечерней Москвы. Она вся сияет в ярких огнях. Легкий снежок, похожий па тот, далекий, над темной громадой Кара-Кая, летит, оседая па деревьях улицы Октябрьского поля, на крыши новых зданий, и нам становится немного досадно, что никто из прохожих - ни старушка с авоськой, которую бережно переводит через улицу молоденький милиционер, ни сам этот милиционер, ни девушка в алом свитере и с блестящими коньками в руках, ни парень в коротком сером пальто, заглядевшийся вслед этой девушке, не подозревают сейчас, что в одном из этих зданий живет скромный пожилой человек с военной выправкой, спасший вместе со своими бойцами двадцать с лишним лет назад на холодном и мрачном перевале частицу того великого, что мы зовем Родиной, и без чего не было бы сейчас ни этих огней, ни снежинок над деревьями и домами, ни восхищенного взгляда вслед девушке в алом свитере, с блестящими коньками в руках.

Продолжение следует
  
#11 | Анатолий »» | 03.06.2014 15:38
  
0
История одного боевого донесения.


В те дни, когда мы работали над материалами 394-й дивизии, хранящимися сейчас в Центральном архиве Министерства обороны, попалась нам загадочная запись в документах 810-го полка. В одном из первых боевых донесений о потерях личного состава командир полка майор Смирнов Владимир Александрович вслед за убитыми, ранеными, замерзшими и пропавшими без вести, в графе "по другим причинам" записал: "Нач. состав, двое". Кто эти люди из начальствующего состава? Ответ мы нашли у Владимира Александровича Смирнова.

- Это одно из самых горьких воспоминаний в моей военной биографии. Да, наверно, не только в моей, - сказал Владимир Александрович.- Командир второго батальона Родионов и комиссар батальона Швецов были храбрыми людьми.

- Расскажите, Владимир Александрович.

- Могу рассказать все, что помню. Смирнов достал документы, что у него сохранились от давних дней, посмотрел и начал рассказ.

- Произошло это в конце сентября, точнее, 29 сентября 1942 года, а события, о которых пойдет речь, совершались недели за две до этого.

Как вы помните, в результате подготовки к походу в сторону Клухорского перевала 2-й батальон нашего полка был временно подчинен командиру 808-го полка майору Телия. Оставался в прежнем подчинении и в те дни сентября, когда немцы в непрерывных боях нанесли поражение главным силам 808-го полка. В этих боях сильно был потрепан и наш 2-й батальон, занимавший левый фланг полка майора Телия. Остатки батальона не успели отойти вместе с полком и вынуждены были, поскольку немцы их отрезали от главных сил, пробираться к своим глубоким обходным маневром с перевала Ужум на перевал Аданге.

Честно говоря, мы уже не ждали их, думали, что погибли. И вдруг получаем донесение от второго батальона - Родионов и Швецов вместе с бойцами - что-то около ста человек - вышли в расположение наших подразделений. Отход с перевала Ужум скорее можно назвать логическим действием в результате сложившегося превосходства немцев. К тому же батальон оказался изолированным от своих. Тем не менее ни командование батальона, то есть Родионов и Швецов, никто из бойцов не сдались на милость вражью, а продолжали пробиваться к своим и пробились!

- Вы хорошо помните их?

- Еще бы! Это были прекрасные товарищи и командиры. Родионов, помню, прибыл к нам в полк в августе сорок первого. Лет ему было сорок или сорок пять, словом, вполне зрелый возраст. До войны он работал преподавателем. В полку мы ценили его, как деятельного и весьма подготовленного в военном отношении человека. Сколько раз я проверял его батальон еще на побережье, когда мы вели противодесантную службу, и всегда его служба была на высоте. Я уж не говорю о боях на перевале. Тут он показал себя храбрым, справедливым, выдержанным командиром. Таким он остался и до конца. При исполнении приговора, как мне рассказывали, не проронил ни слова.

Что касается комиссара Швецова, то можно сказать, подобрались они с Родионовым лучше некуда. Швецов был кадровым политработником и авторитетом пользовался высоким среди рядовых и командиров. Достаточно сказать, что он был секретарем партийного бюро полка. В бою вел себя отважно, не раз подавал личный пример бойцам.

После некоторого молчания Владимир Александрович проговорил:

- Надо покопаться в архивах да обратиться к другим офицерам полка. Они, вероятно, тоже откликнутся. Все мы любили и ценили второй батальон и его командование...

Так мы и сделали. Написали письма бывшим офицерам полка, а пока ожидали ответов, решили поискать в архивах Министерства обороны. Нашли мы политдонесение инспектора политотдела 3-го корпуса старшего политрука Ведерникова. 23 августа 1942 года он писал в Политотдел, что подразделения 810-го полка, находящиеся на Марухском перевале, установили связи с партизанским отрядом, где командиром и комиссаром является секретарь Ставропольского крайкома партии тов. Храмков. Партизаны будут оказывать всемерную помощь защитникам перевала. Политико-моральное состояние подразделений, обороняющих Марухский перевал, высокое. Настроение у бойцов хорошее. Готовы выполнить любую задачу.

Приводит Ведерников и высказывание сержанта минометной роты Кособуцкого, который сказал: "Обратно в Сухуми не пойдем, а пойдем на Северный Кавказ уничтожать немцев, пока ни одного там не останется..."

В другом политдонесении того же Ведерникова, посланном несколько позже, снова подтверждается высокий моральный дух бойцов и командиров второго батальона. Тут он прямо называет командира и комиссара батальона- Родионова и Швецова. Ведерников сообщает, что с продовольствием дело обстоит плохо, запасов нет. Но "...оборонные работы и расстановка подразделений идет нормально. Партполитработа организована хорошо. Настроение бойцов хорошее..."

Вот, пожалуй, и все официальные сведения об этих людях, которые нам удалось раздобыть в архиве. Остальное, как мы думали, было изъято или уничтожено. Осталась лишь та самая запись карандашом, сделанная В. А. Смирновым, с какой мы и начали наш рассказ. Немного. Надо было ждать, что пришлют бывшие офицеры полка.

Но еще до получения этих сведений, мы познакомились с письмами бывшего политрука роты противотанковых ружей 2-го батальона 810-го полка Соколова Степана Семеновича (Майор С. С. Соколов работает преподавателем Суворовского училища в городе Калинине). Оказывается, такие, казалось бы, совершенно ненужные в горных условиях ружья использовались нашими войсками для борьбы с немецкими "фокке-вульфами", правда, без особого успеха, как вспоминает Соколов.

Бывший политрук этой роты в одном из боев начала сентября был контужен и до сего времени он ничего и не знал о судьбе своих командиров, и потому его свидетельство о мужестве Родионова и Швецова и об их боевых качествах, как непроизвольное, показалось нам тоже весьма ценным.

- Нашим батальоном, - пишет Соколов, - командовал пожилой, спокойный командир капитан Родионов, а комиссаром батальона был бакинский коммунист политрук Швецов. Они смело руководили вначале наступлением, потом оборонительными боями...

А в одну из ночей конца августа над горами разразилась гроза. Раскаты грома были настолько сильными и оглушительными, что ни тогда, ни после на других фронтах, даже самая могучая бомбардировка не казалась мне значительнее. Каждый громовой удар поднимал нас со скалы и снова опускал на нее. Кратковременный град больно отстегал нас. И вот в эту грозную ночь наш батальон частью сил, во главе со штабом, сделал ночную вылазку, чего, конечно, не могли ожидать немцы. Они панически бежали, почти не оказав сопротивления. Наш отряд захватил богатые трофеи и к утру возвратился на свои позиции. Хотя и мы понесли потери, но эта вылазка показала бойцам, что и опьяненные победами эдельвейсовцы бегут от нашего оружия...

Помню, что про эту операцию писал в 1944-м иди 1945 году в газете "Боец РККА" начштаба батальона старший лейтенант Титаренко...

К сожалению, нам не удалось тогда найти след самого Титаренко, хотя были все основания предполагать, что он жив, но номер газеты, о которой писал Соколов, мы нашли.

Статья Титаренко, озаглавленная "Бои за Марухский перевал", была опубликована в сентябре 1944 года и, по понятным причинам, в ней мало было конкретного о действиях командира и комиссара батальона, хотя фамилия комиссара там есть.

"Это было в августе сорок второго года, - начинает свое свидетельство Титаренко. - Батальон, в который я был назначен старшим адъютантом, поднялся на Марухский перевал. На огромной высоте мы стали выкладывать из камней стрелковые ячейки, пулеметные гнезда и брустверы. Зная, что немцы в горах располагаются по вершинам, мы всю нашу оборону построили на вершинах, а одну роту расположили в долине реки Марух. Вскоре разведка донесла о том, что передовые отряды первой горнострелковой дивизии "Эдельвейс" движутся в нашем направлении. Пятнадцати автоматчикам было приказано заманить немцев в "огневой мешок". План удался. Немцы стали штурмовать вершины, но мы их отбили. Тогда они попытались пройти долиной реки Марух. Но тут их поджидала наша засада. "Огневой мешок" закрылся. До взвода немецких солдат было уничтожено. Так, в трудных условиях высокогорного театра, началась моя боевая деятельность. Но настоящие трудности, потребовавшие от меня и моих боевых товарищей величайшего напряжения всех моральных и физических сил, были впереди..."

Далее Титаренко повествует о том, как в тяжелейших условиях батальону надо было не только воевать, но и одновременно укреплять и строить оборонительные сооружения, организовать доставку продовольствия и боеприпасов. Конечно, говорит он, ни о каком виде транспорта и думать было нечего. К позициям батальона можно было добраться только с помощью веревки, да и то не каждый день. После дождя скалы покрывались льдом и батальон терял всякую связь с тылами.

Батальону поручили оборону левого фланга Марухского перевала - хребта Ужум. Места эти считались непроходимыми. Но бойцы, молодые люди, не имевшие к тому же специальной подготовки, прошли там, где до этого ходили только альпинисты.

"В один из дней,- говорит Титаренко,- батальону пришлось выполнить труднейшую задачу. Дело в том, что немцы заняли на хребте командную высоту, с которой контролировали всю нашу оборону. Мы приняли решение захватить высоту, и для этой цели отобрали сто двадцать лучших бойцов. В четыре часа ночи мы начали штурм высоты. Темнота была исключительной. Нашей группе пришлось преодолевать очень крутой подъем. К тому же скалы обледенели. Я шел впереди, руками и ногами нащупывая уступы, на которые можно поставить ногу. Следом шел, ухватившись за мой пояс, комиссар Швецов, а за ним, в таком же порядке, остальные. На высоте 3000 метров разразилась гроза невиданной силы. Град, величиной с голубиное яйцо, бил по лицам, рассекая их до крови. Мы накрылись плащ-палатками и продолжали двигаться вперед..."

Самого себя Титаренко не мог видеть, но на товарищей было смотреть страшно: волосы на голове, брови, усы, бороды светились. Штыки тоже светились и гудели, как какие-то электромузыкальные приборы. Потребовалось нечеловеческое напряжение, чтобы метр за метром продвигаться вперед.

"...Когда мы были уже у самой вершины, ударила такая потрясающая молния, что заколебались скалы, а четырех наших товарищей сожгло. Мы на некоторое время залегли, чтобы передохнуть перед атакой...

На рассвете мы атаковали высоту и перебили всех немцев, которые на ней были. Наше появление было для них совершенно неожиданным. Они не предполагали, что в такую погоду кто-нибудь может здесь появиться. Но большевики это сделали..."

Трудно предположить, думали мы тогда, продолжал ли Титаренко воевать. Возможно, он был ранен несколько раньше или выбыл из батальона по какой-то причине еще до отхода с перевала Ужум.

Было бы крайне интересно, если б он откликнулся теперь. Быть может, он смог бы сообщить нам о том периоде жизни батальона, когда он пробивался две недели в полном одиночестве по тылам врага к своим. Рассказ его в газете обрывается, собственно, тем же эпизодом, о котором поведал нам и Соколов. А что после него? Какие события предшествовали решению Родионова и Швецова пробиваться к своим?

Все это, естественно, волновало нас, и мы не прекращали поисков.

И все же нам посчастливилось совершенно неожиданно встретиться в Кисловодске с Николаем Григорьевичем Титаренко. В мае 1966 года он отдыхал в Кисловодском санатории Министерства обороны СССР. В санаторной библиотеке ему попалась на глаза наша первая книга "Тайна Марухского ледника", но этой главы там еще не было. Прочитав книгу, он созвонился с нами. И мы встретились. Николай Григорьевич Титаренко живет сейчас в Киеве и работает в политехническом институте.

После того как состоялась наша обстоятельная беседа о боях на перевалах, мы дали ему прочесть эту главу о втором батальоне, о судьбе Родионова и Швецова. Здесь же упоминалось и о нем, о его статье в газете "Боец РККА", о том, что мы его давно разыскиваем.

Долго и скрупулезно читал Николай Григорьевич эту главу. Читал молча и сосредоточенно. Мы тоже молчали, чтобы не мешать ему вспомнить свою боевую молодость.

Когда он оторвался от текста, посмотрел на нас грустными, чуть влажными глазами и сказал тихо и взволнованно:

- А я и не знал, что меня кто-то разыскивает... Вы теперь убедились, что я рассказывал вам святую и суровую правду войны... Как видите, расхождений у нас нет.

Еще находясь в Сухуми,- говорит Николай Григорьевич,- с Родионовым и Швецовым мы были в одном батальоне. Я занимал должность адъютанта старшего, или, точнее говоря, начальник штаба батальона. Мне исполнилось тогда 19 лет. Поэтому Родионов и Швецов были для меня и командиры, и старшие товарищи, и отцы. Капитан Родионов был прекрасным педагогом, умеющим проникнуть в душу человека. И если я после войны стал воспитателем студентов - в этом есть заслуга и Родионова. Политрук Швецов был страстным оратором, душевным человеком, замечательным воспитателем. Он многому и меня научил. Его искренне любили все бойцы и офицеры. Вторым батальоном всегда гордилось командование полка. Он занимал первое место по снайперской стрельбе, отличался на тактических занятиях.

Поэтому совершенно не случайно, когда еще до боевых событий стал вопрос об установлении на Марухском перевале неподвижной заставы, туда еще в июне или июле был послан наш второй батальон. Таким образом, мы первыми встретились с противником на левом фланге Марухского перевала - Ужумском хребте. Об одном из эпизодов этих боев я позже и рассказал в газете "Боец РККА", выдержки из которой приведены.

Как мы и предполагали, Николай Григорьевич был ранен до того, как погибли Родионов и Швецов.

- Лечение мое было непродолжительным,- говорит Николай Григорьевич.- По возвращении в полк меня временно назначили ПНШ-2, так как о моем батальоне не было никаких известий. Его просто считали погибшим. Даже вместо него уже прибыл батальон курсантов Тбилисского училища во главе с капитаном Заргаряном, и меня к нему направили на ту же должность адъютанта старшего. И вдруг приятное известие - батальон прибыл. Со слезами радости все встречали бойцов, хотя вид у них был жуткий.

Вскоре пришла и вторая удача. Нам стал известен адрес брата Швецова - Николая Алексеевича. Проживает он сейчас в Армянской ССР в поселке Калинине Стенановского района и работает учителем русского языка и литературы. Мы тотчас написали ему письмо и вскоре получили ответ. Соколов в своих воспоминаниях ошибся, назвав Швецова бакинским коммунистом. Иван Алексеевич большую часть жизни был связан с армией и Тбилисской партийной организацией. Работал в "Грузкоопхозе". В 1926 году ушел в армию, член партии с 1929 года.

Через несколько дней после письма мы получили весточку и от жены Ивана Алексеевича, Марии Григорьевны. Невозможно было читать его без чувства глубокого волнения и боли душевной.

Получили мы письмо и от старшего сына Ивана Алексеевича, Леонида Ивановича, который живет и работает в Донецке.

"...Я очень хорошо помню отца. Знаю, что он прекрасно разговаривал на азербайджанском, армянском и грузинском языках. Мне довелось слушать его выступление перед батальоном летом 1942 года в Драндах. Отец вначале говорил по-русски, затем на остальных языках. И вы можете себе представить, какой это вызвало восторг у солдат. Ведь батальон был многонациональным, и не все солдаты понимали русский язык.

В двадцатые и в начале тридцатых годов отец проходил срочную службу и оставался на сверхсрочную. Потом учился и работал. С момента объявления войны, вернее, в первые дни ее, он ушел в военкомат без всякой повестки, это я точно помню.

По характеру отец был непримирим ко всякого рода несправедливости и фальши, то есть это был настоящий человек и коммунист. Вот почему нам было невероятно тяжело слышать то обвинение, которое ему было предъявлено там, на перевале".

Многие письма боевых товарищей Родионова и Швецова вскоре начали также приходить к нам.

"Я, бывший полковой инженер 810 с. п., лейтенант Малюгин Сергей Михайлович, знал командира 2-го стрелкового батальона Родионова и комиссара этого батальона Швецова по совместной службе до выхода полка на перевал, а также в период боев на Марухском перевале. Капитан Родионов и политрук Швецов были преданными нашей Родине людьми. Я, как участник боев на перевале, знаю, что они честно выполняли свой долг".

"Я, бывший комиссар 3-го батальона 810 с. п., Расторгуев Константин Семенович, член КПСС с 1940 года, знал Родионова и Швецова с периода организации нашего полка в Грузии.

На перевале по долгу службы я часто встречался с ними и знал их, как преданных партия и советскому народу..."

О том же писал ц бывший комиссар 810-го полка Васильев Никифор Степанович.

В своем письме в редакцию газеты "Правда" высказал свое мнение о Родионове и Швецове бывший командующий Закавказским фронтом генерал армии И. В. Тюленев.

После всех этих авторитетных свидетельств получили мы воспоминания бывшего командира взвода 2-го батальона, ныне гвардии подполковника Кривенко Степана Филипповича. Он-то и внес ясность, осветил некоторые детали из истории 2-го батальона 810-го полка.

- Хорошо помню день 26 июля, - говорит Кривенко. - Мы были уже под перевалом, когда комбат Родионов вызвал меня к себе.

- Пойдете, Кривенко, в разведку, - сказал он. - Проверите, свободен ли перевал и, - тут он склонился над картой, некоторое время молчал, рассматривая ее, потом добавил,- посмотрите вот эти левые высоты.

В разведку я взял с собой сержанта Пузанова (родом он был из Гуляй-Поля), бакинца рядового Карпова и цхинвальца сержанта Бязерова. До перевала добрались благополучно. Осмотрели его и приступили ко второй части задания, пошли к левым высотам. И вот тут нас неожиданно обстреляли. Мы залегли за крупными камнями. Краем глаза я видел, где укрылся Пузанов, и потому, когда в той стороне загрохотали камни, я подумал, что, наверно, это сержант сорвался. Оглянулся и чуть не застыл от изумления: прямо передо мной, а точнее, надо мной, возвышался немецкий офицер в черном эсэсовском мундире. Немец и сам не ожидал такой встречи, потому что изумлен был больше меня. Вся сцена продолжалась не больше двух-трех секунд, в течение которых немец, переводя взгляд с меня на Пузанова, успел пробормотать по-русски: "Рус, не бей..." Но было поздно, ибо одновременно с Пузановым я нажал спуск. Еще долю секунды немец стоял, потом осел и повалился набок. Обыскав его, мы начали отход к своим.

Документы, взятые нами у гитлеровца, были очень ценными: новейшая топографическая карта, фотоснимки перевала с названиями на немецком и русском языках, с указанием мельчайших деталей местности. Были тут и такие снимки, которые хорошо использовались нашими политработниками на фронте: вот он, офицер, стоит в горделивой позе в тени виселицы, вот в пьяной компании он сидит, обнимая полуобнаженную девицу.

Все это мы успели рассмотреть в минуты передышки, при отходе, и чуть было дорого не заплатили за любопытство. Немцы, обнаружив убитого офицера, начали нас преследовать. Завязался бой, в котором нам удалось уничтожить еще семерых фашистов...

В дни, когда 810-й полк находился на перевале, Родионов, по согласованию с штабом полка, послал Кривенко с несколькими разведчиками в глубокую разведку, на территорию, о которой было известно, что она уже занята немцами. Предполагалось, что они дойдут до станицы Зеленчукской, но побывать в ней разведчикам не пришлось: слишком много постов преграждали путь. Забравшись на чердак старого сарая, неподалеку от станицы, Кривенко и его товарищи отлично видели немецкий лагерь, в котором насчитали около 400 человек и несколько горных пушек. Возвращаясь, столкнулись в ущелье с пастухом, который в беседе случайно обронил:

- Эти-то, черные, на митинг станичников собирали, грозили перебить всех, кто будет партизанам помогать.

- Партизаны? - переспросил Кривенко. - Где они здесь могут быть?

Но пастух ничего не ответил, только глянул искоса и вскоре заторопился уходить. Ушли и разведчики и уже на леднике вновь столкнулись с немцами. Отстреливаясь, стали уходить быстрее. В бою потеряли нескольких товарищей, в том числе пулеметчика, фамилия которого не запомнилась и рядового Володю Кирия. Вскрикнув, Володя упал и по гладкому льду скользнул в трещину. Исчезновение его заметили не сразу, а когда заметили, посчитали, что погиб. Но на третий день Володя вернулся в часть и рассказал, что трещина, в которую он свалился, оказалась узкой и не слишком глубокой. Отлежавшись в ней, пока разъяренные немцы не прошли над ним назад, к своим, Володя начал осторожный подъем наверх, а когда спустилась тьма на ледник, выбрался наружу. Ночь провел среди камней, а с рассветом тронулся в путь, стараясь не выходить на открытые места. Чувствовал себя неважно и потому двигался медленно с частыми остановками на отдых. Пришлось и еще одну ночь переждать в одиночестве. Володя, насколько известно Кривенко, жив и проживает сейчас в селении Гали, что возле станции Ингури.

Вскоре после этого батальон и получил приказ закрепиться на одной из высот левее перевала - на Ужумском хребте. Два дня бой шел непрерывно и здесь, на высоте, и на самом перевале. Даже ночью огонь не прекращался, а, казалось, гремел еще сильнее. Утро третьего дня было сравнительно тихим и морозным. Еще на рассвете к перевалу были посланы три солдата за минами и патронами. Солнце поднялось и осветило склоны гор, затянутые в сверкающий лед. В этом сверкании отчетливо виделись черные точки - тела погибших.

Патроны кончались, а посланные все не возвращались. И солдаты начали собирать камни, валуны, накапливали их, а потом сваливали на ползущих по склону фашистов. Продукты тоже кончались и старшины разводили в воде сухари - на ведро воды котелок сухарной крошки - и похлебку эту раздавали бойцам - по нескольку ложек на каждого. Вместе с голодом подступал и холод. Бойцы замерзали. Тех, кто переставал двигаться, пытались тормошить, возвращать к жизни. Не каждого можно было вернуть. Солдат Парулава, когда его перевернули на спину, так и остался в скрюченной позе. Расстегнули шинель, чтобы забрать документы, и на груди обнаружили обойму с тремя патронами - последний боезапас, который тот старался отогреть...

Посланные вернулись днем и доло7килп, что перевал уже занят немцами и что, таким образом, они окружены. Впрочем, командирам это было ясно и без доклада по затихшей и удаляющейся стрельбе, по прекратившейся связи с полком...

Случилось так, что 2-й батальон, в котором оставалось около сотни бойцов, встретил ночь после тяжелого боя, описанного в журнале боевых действий 808-го полка на узкой, сдавленной с двух сторон высокими скалами площадке.

Лежать, спасаясь от ветра и мороза за камнем и льдом, становилось все невыносимее. Некоторые солдаты коченели, недвижно ссутулясь в холодных ячейках. Другие, ослабев от дикого холода, решили подняться и сойтись в один тесный круг. Тем, кто был в середине, становилось относительно тепло. Согревшись, они менялись местами. Но вскоре и это перестало помогать: то один, то другой солдат падал и тут же замерзал.

Родионов и Швецов, вместе с другими офицерами, понимали, что до утра все погибнут. Что же делать? После того, как были рассмотрены и отброшены некоторые варианты - пробиваться, например, с боем к своим напрямик или продолжать держаться здесь до полной гибели,- решено было выйти вдоль хребта Ужум в сторону перевала Аданге. Идти надо немедленно, пока бойцы не обессилели окончательно и пока немцы спокойно спят в своих меховых постелях.

И они пошли. Немцы, проснувшись утром, увидели, что батальон исчез. Буря замела малейшие следы этих непонятных русских. Что стоило им вчера еще сдаться? Сейчас они уже могли бы согреться где-нибудь у костра. А теперь - где они? Может быть, побросались в пропасть и снегом их замело? С ними станется и такое...

Впрочем, размышления такого рода немцев беспокоили недолго: исчезли? И прекрасно.

...- Когда мы начали спуск с Ужума, - продолжает вспоминать Кривенко, - то у самого подножья лицом к лицу столкнулись с группой немцев. После короткого боя уничтожили их и овладели землянкой. Тут много было сала, табаку. Солдаты, ведомые своими командирами, пробирались по дремучим лесам, по бесчисленным осыпям, по полному бездорожью к своим, в полк. На обмотках и ремнях спускались с одних обрывов и поднимались на другие. На плечах несли раненых и больных товарищей. Через много дней, совершенно измученные и истощенные, когда до соединения со своими оставалось едва ли несколько часов пути, снова столкнулись с фашистами и выдержали полуторачасовой бой с ними. Выдержали, как свидетельствует Кривенко, исключительно благодаря решительности и отваге комбата Родионова и комиссара Швецова, возглавивших последнюю атаку...

Известно о той великой радости и бойцов, и командования батальона, когда, наконец, обмороженные и едва державшиеся на ногах от бессонницы и голода они вышли к своим. Эти дни хорошо помнит и описал нам бывший начальник штаба 810-го полка Федор Захарович Коваленко. Мы уже знаем, что фашисты, сосредоточив большое количество живой силы и техники, во взаимодействии с авиацией, 6 сентября захватили Марухский перевал. Остатки 808-го полка во главе с командиром полка майором Телия отошли в лес Марухского ущелья. В штабе 810-го полка были уверены, что 2-й батальон, все еще находившийся в составе 808-го полка, полностью погиб в боях за перевал. Командир полка майор Смирнов так и написал в донесении штабу 394-й дивизии. А через несколько дней командир батальона капитан Родионов прислал донесение нарочным командиру 810-го полка. В донесении Родионов и Швецов писали:

"Доношу командиру 810-го полка майору Смирнову о том, что я наблюдал бой с высоты, на которой занимал оборону батальоном и сделал вывод, что полк сбит с перевала и оттеснен к линии леса. К этому времени в моем батальоне оставалось подвижного состава около ста человек. С целью сбережения личного состава и материальной части, я решил выйти к своим и достиг реки Бзыбь с группой в 78 человек, в том числе 8 офицеров. На пути движения у нас умерло от голода и мороза еще несколько человек. Мы питались корой, мхом, листьями, спасаясь от смерти. Жду ваших указаний,

Командир второго батальона капитан Родионов.

Комиссар второго батальона старший политрук Швецов".

Всем хорошо известна самоотверженная и благородная работа чекистов. Здесь нет надобности говорить о том, сколько внутренних врагов Советской власти, сколько шпионов и диверсантов было обезврежено ими, начиная от гражданской войны и до Отечественной,- факты и события эти общеизвестны, а то, что еще известно не всем, для того придет время. И в этой книге имеются неоднократные примеры чекистского мужества. Отдельные подразделения войск НКВД появлялись чуть ли не на всех перевалах, и немцы сразу же ощущали на себе стойкость бойцов этих подразделений. 25-й пограничный полк защищал перевал Санчаро, и лишь благодаря его умению немцы не прошли на этом важнейшем участке обороны Кавказского хребта. Многие командиры, оставшиеся в живых до наших дней, вспоминают и оперуполномоченных НКВД, которые были тогда в каждом подразделении, как своих хороших и справедливых помощников в нелегком деле воинского руководства.

Однако, к сожалению, в случае с Родионовым и Швецовым зловещую роль сыграли именно такие, которых никак не назовешь чекистами. Один из них потребовал немедленного расстрела комиссара и командира батальона за якобы самовольное оставление позиции. Мы вместе с военным юристом Л. И. Лугом тщательно изучили так называемое "Дело И. А. Швецова и В. Ф. Родионова" с протоколами допросов командира и комиссара 2-го батальона, единственными документами архива, сохранившимися об этих людях до сегодняшнего дня,

Справедливо говорят, что все тайное рано или поздно станет явным. Военный юрист Леонид Иванович Лугом, проживающий сейчас в Тбилиси и работающий в прокуратуре ЗакВО, принял самое горячее участие в розысках дела по обвинению командира и комиссара 2-го батальона. Через несколько месяцев после начала этих розысков он прислал нам письмо, в котором сообщил; Родионов и Швецов были невиновны, расстреляли их необоснованно. Естественно, нас заинтересовали подробности дела и потому мы отправились в Тбилиси...

Страшное и нелепое в этой истории еще и то, что командование 2-го батальона и официально имело право оставить позиции на хребте Ужум. Это выяснилось совсем недавно, когда военный юрист Л. И. Лугом передопрашивал оставшихся в живых свидетелей давней трагедии. Так, бывший начальник штаба 808-го стрелкового полка Николай Алексеевич Фролов, проживающий сейчас в городе Гурджаани Грузинской ССР, рассказал, когда Л. И. Лугом задал ему вопрос: мог ли Родионов в период отсутствия связи с полком при сложившейся неблагоприятной обстановке принять самостоятельное решение на отвод батальона.

- Да, - ответил Николай Алексеевич, - он мог принять такое решение, имел на него право. Более того, приказом по полку предусматривалось, что если батальону будет угрожать окружение, он должен был отвести его юго-западнее, к лесу. Примерно в час дня четвертого сентября я послал лейтенанта Василия Шестакова, офицера связи, с приказом: в случае угрозы окружения отойти с хребта Ужум. Дошел ли Шестаков до батальона или нет, мне неизвестно. На карте Шестакова я даже нанес место, куда должен был отойти батальон...

Итак, если бы следствие хоть чуточку было объективным, оно бы смогло связаться с командованием 808-го полка и узнать то, что мы узнали теперь. Трагедии бы не было.

Все, к кому бы мы ни обратились, единодушно отвечали, что справедливость, хотя бы и через двадцать с лишним лет должна восторжествовать, что надо восстановить доброе имя Родионова и Швецова и, как с трогательной суровостью писал Константин Семенович Расторгуев, надо уравнять их "в правах с погибшими товарищами-однополчанами..."

Официальное извещение было получено в апреле 1966 года:

"Военной прокуратурой ЗакВО проверена правильность осуждения капитана Родионова и старшего политрука Швецова и установлено, что они расстреляны необоснованно.

Постановлением от 27 апреля 1966 года дело по их обвинению прекращено за отсутствием состава преступления...

Л. И. Лугом".

К сожалению, до сих пор не могли мы разыскать родных комбата Родионова. Ни жены его, Марии Степановны, ни сына Виктора, которые проживали в те годы в г. Каменец-Подольске. Не знаем даже, живы ли они.

Как бы там ни было, а справедливость теперь восстановлена. И этому обстоятельству безусловно рады не только родные погибших, но и их боевые друзья, и все те советские люди, которые будут читать эту книгу.

Продолжение следует
  
#12 | Анатолий »» | 05.06.2014 16:21
  
0
Комиссар погибает в бою.


Перед нами открытка, найденная на леднике, на ней адрес: "ППС 1800, минбат, 2 рота..." Этот адрес, как сообщил нам бывший командир 2-й минроты Геннадий Васильевич Васильков из города Херсона, принадлежал второй роте 155-й отдельной стрелковой бригады. Той самой бригады, которую решил отправить на перевалы командующий 46-й армией генерал-майор Василий Фадеевич Сергацков.

Бывший старший лейтенант Васильков подробно рассказал нам о командном составе бригады, называл фамилии бойцов - погибших и оставшихся в живых... Геннадий Васильевич много также говорил и о пути бригады, от ее сформирования до Марухского перевала. Он, этот путь, мало чем отличался от того, какой пришлось пройти уже известным нам полкам - 810-му и 808-му.

Особенно хорошо помнит Васильков начальника политотдела бригады, старшего батальонного комиссара Матуса. Это был человек высокой культуры, выдержанный и общительный. Он был беззаветно предан Родине, смел и отважен, и прививал эти качества всем своим бойцам и офицерам. Внимательно и заботливо относился к тем, кого принимал в партию и комсомол. Подолгу беседовал с ними на самые различные и, казалось, отвлеченные темы, старался узнать и понять внутреннее состояние человека.

- Я горжусь тем,- сказал Геннадий Васильевич,-что такой старший товарищ и отличный политический работник, как комиссар Матус, вручал мне партийный билет именно в то трудное время - осенью 1942 года...

Всей оперативной работой бригады руководил молодой, энергичный капитан, а затем майор Кибкало. Он геройски погиб в мае 1943 года в бою за гребень одной из высот в двух километрах южнее станицы Неберджаевской.

Отдельными стрелковыми батальонами командовали: первым - как мы уже знаем - капитан Васильев. Он провоевал на Марухском направлении до конца обороны и уже в период боев за селение Рассвет, что в Осетии, был эвакуирован в госпиталь с тяжелым расстройством психики на почве тяжелой контузии. Вторым ОСБ - старший лейтенант, затем капитан и майор Яцухин. Это был замечательный командир и человек. Он погиб на "Голубой линии" в августе 1943 года в должности командира полка 9-й имени ЦК КП(б) Грузии горнострелковой дивизии. Третьим ОСБ - старший лейтенант Шестак. Васильков помнит его стройным, высоким, подтянутым человеком. Был он смелым, даже лихим командиром.

Комиссаром отдельного минометного батальона, в состав которого входила рота Василькова, был старший политрук Челышев.

- Он давал мне рекомендацию в партию,- говорит Геннадий Васильевич,- а это много значит для меня. Если комиссар жив, хотелось бы сейчас ему доложить...

Геннадий Васильевич вспоминает бойцов своей роты. Вот несколько фамилий: Ровгаков и Петров из Георгиевска Ставропольского края, Меликян Рачик из Баку, Шмелев и Глотов из Тамбовской области, старший сержант Александр Фомыченко из Ростова - он, помимо того, что отлично вел огонь из миномета, хорошо играл на гитаре и пел песни, был, что называется, любимцем роты.

Основу бригады, как свидетельствует Васильков, составляли курсанты Бакинского и Тбилисского пехотных училищ. Это подтверждает и бывший курсант Бакинского пехотного училища С. Хананашвили, проживающий ныне в городе Кутаиси.

Он был в автоматном взводе первого батальона. Он хорошо помнит командира взвода младшего лейтенанта Ивана Авдеевича Дутлова, бойцов Илью Топадзе из города Самтредия, Георгия Вашанидзе, Георгия Копадейшвили, Георгия Гагуа, бакинцев Юсупова и Мирзоева, Налбандяна из Еревана, Лашинского с Украины. Во время отражения одной из многочисленных контратак егерей героически погиб командир взвода Дутлов. Его заменил в бою парторг взвода красноармеец Илья Топадзе - тот самый, что по свидетельству боевого донесения капитана Васильева, так храбро вел себя в неравном бою с врагом, когда уже и сам был ранен. Первый ОСБ со взводом 2-го минбата был направлен на Марухский перевал. Помимо личного вооружения и боекомплекта к нему каждый боец нес запас патронов в ящиках из цинка или ящик с гранатами, или лотки с минами для минометов и двухсуточный запас продовольствия в виде сухих концентратов и сухарей. По пути бойцам встречались безнадзорные небольшие отары овец, и они пополняли запасы продовольствия сырым мясом, присаливая его и употребляя в таком виде, так как огня не было. Всего на Марухский перевал в те дни вышло около пятисот человек. Было очень темно, шли почти ощупью вслед за проводником из местных жителей. Едва начало светать, проводник остановился и показал на крутую седловину:

- Вот и перевал. Я дальше не хожу...

Бойцы, шедшие с ним в боевом охранении, остановились. Подошел комбат Васильев и начал осматривать местность.

- Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь легким шорохом шагов подтягивающихся сюда бойцов,- вспоминает Геннадий Васильевич.- Позади нас горы и лес, впереди и справа - голые камни, валуны, скалы и ледники. Пока подразделения подтягивались, комбат отправил один взвод в разведку прямо вперед, по тропе. Вскоре этот взвод был обстрелян из пулемета. Потом на него посыпались мины, которые, впрочем, не причинили большого вреда. Зато пулемет сразу окосил нескольких ребят. Пришлось развертываться вправо. А это значит - карабкаться по крутой горе.

С Васильковым был один батальонный миномет. Наводчику Попову - тоже родом из Георгиевска - вместе с Васильковым удалось взобраться на скалу, с которой просматривался и простреливался чуть ли не весь перевал. С ними было около двадцати мин. Когда начался бой и батальон пошел в атаку, Попов начал пристрелку по пулемету. В горах пристреляться нелегко. Но Попову понадобилось всего пять мин для того, чтобы уничтожить вражеское пулеметное гнездо, не дававшее прохода нашим бойцам.

- Молодец! - крикнул Васильков, - давай, наводи на второй!..

Попов лишь коротко улыбнулся и снова приник к прицелу. Еще две минуты и замолчал второй пулемет. Батальон, ободренный успехом минометчиков, стал быстро продвигаться вперед. Но еще быстрее наступили сумерки и темнота, в которой немыслимо было вести бой. Бойцы остановились и почти сразу почувствовали, как сквозь легкое обмундирование проникает горный холод.

- Эх, жалко, огня развести нельзя, да и дров здесь нет, товарищ командир,- сказал Попов, разворачивая вещмешок и доставая из него сухари и слегка провяленное баранье мясо,- мы б такой ужин сейчас сварганили...

Васильков только хмыкнул в ответ:

- Завтра с рассветом разведешь минометный огонек, фрицев подпаливать.

- Да это мы сможем, - сказал Попов, - запахнет жареным от них...

Васильков вспоминает Попова, как очень храброго и умелого бойца. Он хорошо воевал на перевале, а потом я внизу. Однажды он вел огонь по колонне вражеских автомашин с пехотой. Меткими выстрелами были подожжены восемь автомашин, а когда они загорелись, расстреливая разбегавшихся гитлеровцев. Мало кому удалось тогда уйти от него. В другой раз Попов в течение короткого времени уничтожил несколько автомашин и танков противника...

На следующий день бой возобновился и закончился очень успешно для наших подразделений.

Связисты, израсходовав весь провод, установили связь с батальоном. Теперь любое донесение могло быть получено вовремя. Через дублеров на промежуточных станциях Васильев сразу же доложил в штаб бригады, что всю ночь на перевале шел проливной дождь, временами со снегом. Бойцы сильно страдают от сырости и холода.

Комбриг приказал держаться. Потом связь прервалась и вновь появлялась уже нерегулярно.

Так прошло еще несколько дней. Васильков с минометчиками подошли к перевалу. Чем ближе перевал, тем чувствительнее холод. Сначала Васильков надел шинель, развернув скатку, а затем под фуражку набросил на голову полотенце, чтобы спасти уши и щеки от мороза. Так же поступили и все бойцы. Шли они ночью, а с восходом солнца были буквально ослеплены сиянием льда и снега.

Комбат Васильев оказался больным, лежал с температурой, но поднялся, едва увидел Василькова, рассказал о том, что произошло за последние дни, показал по карте, где и что расположено.

- Поливать дождь пас начал часто,- сказал комбат, зябко ежась под сырой шинелью,- а потом и морозец прихватил. Оттуда вон тучи приволоклись.

Комбат устало махнул рукой на запад и снова, поеживаясь, завернулся в шинель. Васильков огляделся. Все вокруг было занесено неглубоким, но плотным снегом. На нем там и здесь виднелись сгорбленные фигурки бойцов, прячущиеся от пронизывающего ветра.

- Ветерок ничего себе,- сказал он.

- Сейчас что?!-отозвался комбат.- Прошлой ночью буран был и мороз.

- Сильный?

- Кто же его тут измеряет? Но, думаю, не меньше двадцати градусов. Да ты не бойся, еще и сам почувствуешь.

- А я и не боюсь,- горько усмехнулся Васильков.- Ты не очень на ветер высовывайся, а я пойду осмотрю позиции.

Промокшие бойцы собрались в группы, жались друг к другу, стараясь хотя бы так сохранить призрачное тепло. Сухари у них размокли, спички пришли в негодность. Даже "кресало" вышло из строя, не загорался фитиль, сколько не вышибали окоченевшие пальцы искры из рубчатого, прозрачного камня.

В одном месте худенький, болезненного вида красноармеец спросил Василькова:

- Скоро вниз пойдем, товарищ старший лейтенант? Холодно больно тут.

Васильков остановился, но ответить не успел. Второй солдат подтолкнул локтем товарища и сказал:

- Как только сшибем немца с того гребня, так и вниз покатимся. Так что не горюй, служивый, пиши письма Анютке, скоро, мол, буду, топи баньку да приготовься спину тереть.

Бойцы вокруг засмеялись, улыбнулся и болезненный солдат.

- Да зачем баня,- сказал он. - Анютка сама как печка, семь потов сгонит!

Раздался хохот, посыпались соленые солдатские шутки, и Васильков, улыбаясь, пошел дальше.

В последующие дпи пришлось тяжелее. Жестокие бои, голод и высокогорный разреженный воздух давали себя знать. Бойцы, уставшие до изнеможения, засыпали. Но как только они переставали двигаться, одежда их смерзалась. Вскоре бойцов первого батальона отвели на отдых. К перевалу они уже не вернулись, а в октябре отправились вниз, к Сухуми, куда собиралась вся 155-я бригада.

- С утра 27 октября,- вспоминает Геннадий Васильевич, - был объявлен в бригаде банный день. Но уже в 12 часов последовало распоряжение об отмене купанья. Бригада срочно грузилась в железнодорожные вагоны и была отправлена на станцию Мцхета. Оттуда на автомашинах по Военно-Грузинской дороге мы прибыли в Орджоникидзе. Там снова приняли бой за город и держались вплоть до подхода 10-й гвардейской дивизии, которая окончательно сломила немца на этом направлении.

Васильков провоевал всю войну. В 1948 году он окончил Военную академию имени Фрунзе и служил до 1960 года, пока не уволился по состоянию здоровья. Ему назначили пенсию, но уже через неделю после увольнения начал работать. Сейчас он живет и трудится в Херсоне.

Он говорил нам:

- Сейчас, когда прошло двадцать с лишним лет после боев на перевалах, я думаю - в какое время было нам труднее, тогда, на перевалах, или позже, на десантировании в Крым, в 1943 году? И хочу сказать с полной ответственностью, что самые тяжелые, жестокие и опасные бои были там, на хребтах и перевалах. И вот почему. В 1943 году уже, как говорится, "наша брала". Войск, техники и боеприпасов было больше, да и дух боевой, наступательный. А вот там, на перевалах, когда замерзали и умирали от голода, когда, казалось, ничего уже вокруг нет и не будет, кроме леденящего ветра и смерти товарищей под обвалами, в ледовых трещинах и под холодными скалами в жестких, как жесть, шинелях, там состояние было другим. Но и там мы все понимали, что к морю дороги для нас нет и быть не может, что, если отдать врагу наш юг, то и воевать, пожалуй, больше не придется. И всякий раз, когда с гордостью вспоминаю эти тяжелейшие в истории войны бои, у меня болит сердце за погибших товарищей... На леднике вы нашли открытку с фамилией моего бойца, Алика Казарикяна. Вероятно, он геройски погиб, если только действительно погиб. А ведь может так случиться, что он жив! Ведь писал же Саша Фомиченко в те дни в самодельной песне:

Была вторая рота в батальоне, в боях, в походах - всюду впереди. В ней минометчики были все герои, и командиры - храбрые орлы!..

Не будем разбираться в достоинствах и недостатках этих стихов. Ведь не поэт сочинил, а солдат. Важно, что мы любили ее и пели, и она воевать нам помогала. Жаль, что забыл я остальные куплеты...

Что касается судьбы комиссара Челышева, давшего Василькову рекомендацию в партию, то она также достойна того, чтобы о ней рассказать. Сообщил нам о ней сравнительно недавно бывший инструктор политотдела 155-и ОСБ Ванин Анатолий Иванович, гвардии подполковниц запаса, проживающий ныне в Киеве.

- Да, в нашем батальоне мы все очень считались о мнением комиссара,- вспоминает Анатолий Иванович.- Для всех нас он был примером верности долгу и своему слову. Он по праву был и остается теперь нашей совестью, хотя его давно нет в живых...

Как-то я доложил комиссару, что в роте Василькова не особенно считаются с комсомольской работой, что комсорга командир отделил от роты.

- Ты же сам этого не проверял,-сказал мне Алексей Саввич, - а уже докладываешь. А мне, знаешь ли, не верится, что Васильков не понимает комсомола.

Наши роты были в те дни разбросаны по разным перевалам и мне вместе с политруком Журбой пришлось двое суток добираться до Марухского ледника, где дралась рота Василькова. С командиром у меня произошел тогда не совсем приятный разговор.

- А где же Кварцхава? - спросил я.

- Вот там, впереди, - сказал Васильков. - Метрах в тридцати левее валуна. Выстрел слыхал? Это он сейчас выстрелил.

- Но там же эдельвейсовцы!

- Her,- улыбнулся Васильков,- их позиции по склону выше.

- И сколько он там находится?

- Да уже вторая неделя пошла.

- Я против этого категорически возражаю,- как можно суровее сказал я.- И, кстати, комиссару уже об этом докладывал. Рота вся здесь, а комсорг отдельно. Ведь он должен быть с ребятами, работу с ними проводить, воодушевлять!

Я, может быть, и дальше продолжал бы в этом духе, но меня обескуражила и остановила новая улыбка командира роты.

- Так вот он п воодушевляет! И уже серьезно добавил:

- Это у нас самое опасное место, кого же, как не комсорга, послать туда? Разве комиссар не так распорядился бы?

Это был, пожалуй, самый сильный довод. И все же надо было поговорить с самим Кварцхавой. Вечером удалось пробраться к нему. С ним находился еще одни боец, комсомолец Иван Глотов. Надо сказать, что бойца этого часто критиковали.

- То ли мы на него повлияли,- шепнул мне Кварцхава. - то ли толком не знали его раньше, но с ним не пропадешь. Посмотри, как мы устроились...

И в самом деле, ребята устроились хорошо. Свой пост боевого охранения они превратили в маленькую и неприступную крепость. Обложились кругом большими камнями, поперек прорыли ровик. Гранатой или миной их достать было трудно. По новостям стосковались до того, что едва дождались рассвета, чтобы прочитать газеты, что прислал со мной комиссар.

Между прочим, о своей комсомольской работе Кварцхава был того же мнения, что и Васильков:

- Понимаешь,- сказал он,- мы тут как бельмо на глазах у немцев. И в то же время на виду у всей роты. В случае чего мы первыми удар примем, а ребята поддержат сразу. Ты передай комиссару, что ему за нас краснеть не придется.

- Да,-подтвердил и Глотов, - передай комиссару...

Челышев был строгим и требовательным, но совершенно справедливым. За это и любили его бойцы, в его присутствии подтягивались, и почему-то каждому хотелось тут же показать свою удаль, смелость и находчивость. Наверное, потому, что Алексей Саввич сам был человеком большой отваги. В атаках поднимался первым и бежал на немцев рядом с бойцами. Так было п в горах Кавказа, и в боях на подступах к Орджоникидзе. Под Новороссийском он с группой солдат был отрезан гитлеровскими автоматчиками от подразделения. Когда об этом узнали в батальоне, то смельчаков-добровольцев, желающих пойти на выручку, искать не надо было: солдаты пошли дружно и все. А однажды произошел случай, по поводу которого Челышев долго и сильно горевал: при взрыве немецкой гранаты офицер Петров прикрыл его своим телом и сам погиб.

В походе ли, в наступлении, на привале Алексей Саввич всегда находился в гуще бойцов и терпеть не мог, если пищу ему подавали отдельно. Возьмет свой котелок, сядет среди солдат, разговаривает и ест. И все это было у пего очень естественно - подлаживаться он не умел.

И еще за одно очень его любили - за простоту и ясность мысли. Самый сложный вопрос в его объяснений звучал и просто и точно.

А роста он был небольшого, худой, даже можно сказать - щупленький. На боку у него вечно болталась большая полевая сумка, набитая до отказа. Мы все знали ее содержимое: газеты, брошюрки, вырезки из газет и журналов. Все это он раздавал направо и налево, но сумка не скудела.

В Нижнем Тагиле у него жена и трое сыновей остались, так он часто о них рассказывал и бойцов расспрашивал. А с семьями многих солдат переписывался. Многих нас удивляло, как это на все он находил время.

Вот рассказываю о нем и невольно думаю - прямо идеальный получается портрет. Но самое интересное в том, что ничего иного и не скажешь о нем...

Васильков, вспоминая, говорит: "Если комиссар жив..." Нет, комиссар погиб в бою. Произошло это в Берлине, 1 мая 1945 года. Был он тогда заместителем командира артиллерийского полка. До победы оставалось всего несколько дней, всем это было ясно, мог бы и поберечься, посидеть на КП или НП полка. Но остался верен себе до конца. Находился в боевых порядках артиллеристов, что рвались к рейхстагу. Наступал вместе с расчетами, которые ведя огонь прямой наводкой на улицах немецкой столицы. И там нашла его фашистская пуля... -

Заканчивая печальный рассказ свой, Анатолий Иванович выражает надежду, что не будет забыто имя комиссара Челышева. В снежных, высоких горах Кавказа начинал он свой славный путь к победе и потому достоин он того, чтобы и сами горы не забыли его. Пусть же в книге вечной славы защитников перевалов Кавказа будет и такая запись: "Челышев Алексей Саввич. Комиссар. Погиб в бою на улицах Берлина".

Батальон штурмует горы


Группы 1-го батальона 155-й бригады уходили в бой на перевал через боевые порядки 1-го батальона 107-й бригады в сентябре. Командир первого батальона 107-й стрелковой бригады майор Савичев Николай Владимирович (Николай Владимирович Савичев вышел в отставку и проживает сейчас в городе Перми) великолепно помнит эти события.

Бойцы 107-й бригады были опытными воинами к тому времени, когда довелось им попасть в высокогорье. В основном это были сибиряки, слава их рождалась в наступательных и оборонительных боях на территории Тульской области, до поры, когда в июле сорок второго их перебросили под Сухуми. Согласно приказу Сергацкова, их ночью подняли по тревоге и приказали сдать все, что непригодно для войны в горах: артиллерию, обоз, лошадей. Сменить обмундирование, получить боекомплект и продовольствие на десять суток. Через несколько дней после этого солдаты бригады уже осматривали каменные свои позиции у ворот Марухского перевала.

Прибытие батальона Савичева совпало но времени с передачей командования войсками Марухского направления полковником Абрамовым полковнику Тронину. Солдат батальона встретил второй секретарь ЦК партии Грузии Шерозия. Он поздравил батальон с выполнением первой части задания - удачным многосуточным маршем и выразил надежду, что вторая часть задачи - оборона перевала - будет выполнена столь же успешно.

Некоторое время спустя к Савичеву подошел Тронин и сказал:

- Готовьтесь. Завтра с утра пойдем осматривать и принимать позиции...

Осмотрев позиции, свои и немецкие, майор Савичев, майор Смирнов и полковник Тронин уточнили все детали обороны.

Потом они расстались, и Савичев занялся устройством позиций по своему плану.

Прежде всего он вызвал па передовую офицеров батальона и вместе с ними распределил районы обороны для каждой роты. Познакомил с огневыми точками противника и его передним краем. Особенно беспокоила Савичева высота с водопадом на левом фланге, где уже сидел немецкий снайпер, и куда поэтому легко могли подняться другие гитлеровцы. Командира первой роты, занявшей левый фланг, Савичев предупредил особо, после чего отдал устный приказ на оборону. Помощник начальника штаба батальона зафиксировал приказ письменно. Батальон с этого момента принял на себя ответственность за небольшой Марухский участок фронта. Смена произошла ночью, в полной тишине, причем роты были предупреждены, что противник может обнаружить эту смену и перейти в наступление. В этом случае начинал действовать приказ о немедленном развертывании рот для контратаки.

Савичев приказал: огня по немцам без приказа не открывать.

И вот наступило первое утро после смены. Оно было тихое, солнечное, но прохладное. Раздались первые звонки с позиций первой и третьей рот. Докладывали командиры.

- Товарищ комбат,- сказал после доклада командир первой роты,- вы отдали приказ не стрелять, но посмотрите, чем эти гады занимаются: играют в мяч прямо на переднем крае. Чувствуют себя, как дома. Бойцы просят разрешения проучить их...

Командир третьей обратился с той же просьбой. Савичев повторил свой приказ, добавив, чтобы не прекращалось наблюдение за системой огня противника, изучение его поведения. Спокойная игра в мяч подтверждала, что смена прошла незаметно.

Вечером Савичев вызвал к себе на командно-наблюдательный пункт всех командиров рот. Командирам первой и третьей отдал приказ: выделить лучших пулеметчиков, подготовить им наиболее удобные позиции для уничтожения играющих в мяч фашистов. Пока будет идти эта подготовка - продолжать очистку районов от следов боев, которые прошли.

И третье утро после смены было тихим и солнечным. Так же, как и накануне, немцы вышли из блиндажей, чтобы разогреться и поразмяться с мячом. По сигналу - красной ракете - ударили наши пулеметы. Их точный огонь мгновенно смешал и положил на землю группу фашистов, с их стороны раздались крики раненых. Но только ночью немцы решились подобрать своих раненых и убитых. С того дня началась непрерывная и опасная двусторонняя дуэль.

Несколько дней спустя полковник Тронин сообщил комбату радостную весть - на подкрепление к ним идет батальон курсантов Тбилисского военного училища.

- Вы должны хорошо ознакомить их с обстановкой, - сказал полковник,- со всей огневой системой немцев. И, помолчав, добавил:

- Они пойдут в наступление, овладеют передним краем противника и Воротами перевала. Вам надо быть готовым после этого перейти из обороны в наступление и развить успех курсантов...

Через несколько дней состоялось запланированное наступление батальона курсантов. Ему предшествовали события, заставившие насторожиться и Савичева, и офицеров штаба войск Марухского направления, куда Савичев посылал свои донесения.

Уже говорилось, что на высоте с водопадом, по наблюдениям еще майора Смирнова, сидел немецкий снайпер, о существовании которого все время забывали, потому что активных действий тот не предпринимал. В день, который был последним перед наступлением курсантов, к Савичеву пришел его комиссар и сообщил, что некоторые бойцы Ио батальона только что видели на высоте с водопадом двух человек, один из которых был в шинели, другой - в защитного цвета костюме. Стояли они лицом к водопаду и наблюдали наши позиции. Потом скрылись. Видевшие их утверждают, что на одном была немецкая каска, значит это немцы.

- А не мираж ли у этих товарищей? - спросил Савичев.

- Я уж задавал им этот вопрос, - ответил комиссар, - но они утверждают, что видели точно.

Савичев немедленно позвонил к начальнику разведки и опросил его, не посылал ли он кого на высоту. Тот ответил отрицательно. Позвонил он и своему заместителю, находившемуся на высотке, с которой хорошо просматривалась высота с водопадом.

- Ты сам или кто-нибудь из твоих бойцов не замечали какого-нибудь движения там, над водопадом?

- Я не замечал, а бойцов сейчас спрошу, - ответил заместитель. Через некоторое время он доложил, что никто ничего не замечал.

- Ведите усиленное наблюдение, - сказал Савичев. - Обо всем замеченном немедленно докладывайте...

Сообщение комиссара насторожило и встревожило Савичева. Ведь если немцы действительно заняли высоту с водопадом, это может означать лишь одно: они тоже готовятся к наступлению. В таком случае наше наступление, назначенное на завтра, предупредит действия гитлеровцев и сорвет их планы. Рассуждения эти казались Савичеву логичными.

Батальон курсантов занял исходное положение для наступления во второй половине ночи в боевых порядках батальона Савичева. Тронин, Шерозия и начальник разведка заняли свои места на командном наблюдательном пункте еще до рассвета. Савичев с комиссаром и помначштаба также находились на своем командном пункте, с которого была установлена постоянная телефонная связь с командирами подразделений и офицерами в боевых порядках. Связь эта дублировалась посыльными.

Утро было солнечное, но прохладное, а днем стало жарко. Расстояние между передним краем нашей обороны и немцами не превышало трехсот метров, причем немцы находились на возвышенности, в более выгодном для боя положении.

В середине дня, после томительного ожидания, курен роты по сигналу поднялись и пошли в атаку без выстрела. Немцы, очевидно, не ждавшие наступления, вначале открыли огонь неуверенный, вразнобой, но затем опомнились и повели обстрел организованный, с нарастающей силон. Одновременно поднялась стрельба и в нашем тылу, с высоты над водопадом. Туг же Савичева позвали к телефону и он услышал разозленный голос командира батальона курсантов.

- Кто там бьет по нашим с тыла?

- Наверно, это немецкий снайпер, - сказал Савичев. - Он давно угнездился над водопадом.

Не успел закончиться этот разговор, как по наблюдательному пункту ударила пулеметная очередь - все с той же высоты. Сбывались наихудшие опасения Савичева: тот, кто владеет высотой, будет господствовать над долиной, в которой теперь разгорался бой. Вторая пулеметная очередь не заставила себя долго ждать и тяжело ранила начальника разведки. Савичев приказал отнести его в укрытие и одновременно вызвал к аппарату командира горной батареи.

- Попробуй подавить огневую точку на высоте,- попросил он его.

- Попробую,- весело отозвался тот, и по этой веселости его Савичев понял, что азарт боя уже захватил молодого офицера. Через некоторое время снаряды, выпущенные с батареи, резко свистя, полетели к высоте, ударили в скалы, вышибая из них тысячи осколков, и немецкий пулемет замолчал.

- Спасибо, - сказал Савичев в трубку.- Теперь держи их под наблюдением.

- Есть держать под наблюдением,- отозвался командир батареи. И надо сказать, что несмотря на недостаток боеприпасов батарея выполнила свою задачу: хотя немцы продолжали занимать высоту, эффективность их огня была незначительной...

Батальон курсантов несколько раз поднимался в атаку, но немцы заставляли его вновь и вновь возвращаться на исходный рубеж. Наступление наше в тот раз так и не состоялось, однако, начатое в период подготовки немецкого наступления, оно принесло несомненную пользу уже хотя бы тем, что разрушило планы немецкого командования. Кроме того, нашему командованию стало ясно, что высоту над водопадом надо брать немедленно.

На разработку операции времени ушло не слишком много, ибо и раньше Савичев немало размышлял о ней и изучал маршруты, по которым, как он предполагал, немцы поднимались на высоту. Дальнейшие события подтвердили правильность его наблюдений.

Командиру взвода, которому было поручено непосредственное проведение операции, Савичев объяснил, что надо перерезать тропу, проходящую но северо-западным склонам высоты, не допускать на нее противника, а самим подняться на вершину и уничтожить его огневые точки. Взвод ушел на выполнение задачи вечером, а утром следующего дня послышался сильный ружейный и пулеметный огонь с той части высоты, где по предположению, скрывался немецкий снайпер. К вечеру этого дня Савичев получил донесение от командира взвода, в котором говорилось, что взвод достиг половины северо-западных скатов высоты и тут был обстрелян из ручного пулемета. Оказалось, что уже не один снайпер, а целое отделение фашистских стрелков сосредоточено на этом участке. Развернувшись, взвод принял бой, в результате которого многие фашисты были уничтожены, остальные отступили. Взвод занял завоеванные позиции.

"...Пока что найден один маршрут, по какому поднимались немцы,- писал далее командир взвода.- Продолжаю искать другие их маршруты и подхожу к высоте. Не будет ли дополнительных распоряжений..."

Тем же посыльным, что принес донесение, Савичев отправил приказание начать штурм высоты как можно быстрее. Одновременно донесение обо всем случившемся он отправил в штаб группы войск Марухского направления.

После трех бессонных суток Савичев, отправив связного, смог, наконец, уснуть. Около часу ночи его разбудили и спешно позвали к телефону. Звонили из штаба.

-- Что у тебя нового? - донеслось к нему сквозь шорохи и трески помех.

- Пока ничего,- ответил Савичев, слегка досадуя на прерванный отдых.

- У тебя и у твоего штаба под носом противник, а ты ничего не видишь, и слышишь и не знаешь.

- Не понимаю вас, - сказал Савичев, а сам внимательно прислушался к тому, что делается наружи - может, и в самом деле немцы устроили ночную атаку. Но кругом было тихо и лишь вдалеке где-то, близ расположения командного пункта штаба слышались одиночные выстрелы.

- Немедленно высылайте взвод на КП штаба,- грозно приказала трубка.-Только что звонил оттуда начальник разведки и доложил, что прямо на него наступают немцы. Силы их еще не установлены. А с начальником разведки лишь два телефониста да наблюдатель. На всех у них три винтовки. Теперь понял?

- Теперь понял,- сказал Савичев, - принимаю меры... Он тут же распорядился отправить в сторону КП штаба десять автоматчиков и два отделения с ручными пулеметами. Снова раздался звонок, и Савичев на этот раз услышал голос самого начальника разведки.

- Немцы совершают какие-то странные передвижения, - сказал он,- Думаю, готовятся к наступлению. Чувствуется, что численность их немалая, так что и ты но задерживайся с помощью...

Телефон работал почти непрерывно до четырех часов утра, батальон был поднят по тревоге и приготовлен к отражению крупной атаки, а в четыре часа туман рассеялся, и наблюдатели увидели, как между нашими и немецкими позициями мечутся, не находя выхода среди выстрелом, медведи, которых, вероятно, потревожил грохот боев. Перемещаясь, они избрали местом прохода командный пункт штаба, показавшийся им наиболее безопасным, потому что оттуда не стреляли. Наблюдатель и поднял панику, а за ним не удержался от опасений и начальник разведки. Весь следующий день и долгое время спустя от души смеялись бойцы над "медвежьей атакой".

Тем временем операция по взятию высоты продолжала развиваться. После событий с медведями днем два немца снова встали на вершине высоты и долго смотрели в сторону штаба батальона. Горная батарея их обстреляла, и они ушли. К вечеру Савичев получил второе донесение от командира взвода, штурмовавшего высоту.

"Мы все еще находимся на прежнем месте,- сообщалось в донесении,- и не можем продвигаться дальше, потому что заняты охранением тропы. Только что отразили атаку двух групп альпийских егерей, в одной из которых было восемнадцать, а во второй двадцать четыре человека. Шли они к высоте, вооружены автоматами, а ранцы их набиты до отказа. Встретив наше сопротивленце, они повернулись и ушли, но вскоре после этого по взводу начался минометный огонь противника..."

Савичев об этом донесении сообщил полковнику Тронину и попросил его разрешения послать на тропу еще один стрелковый взвод, пулеметное отделение и минометный расчет. Тронин разрешил, и выделенные люди, получив максимум продовольствия и боеприпасов, под командованием старшего лейтенанта Бушуева, выступили на помощь товарищам. А еще через час Савичев получил приказ от командования группы войск, в котором говорилось, что командир 1-го ОСБ 107-й бригады должен лично возглавить названную операцию по захвату высоты. Вся ответственность ложится на него. Савичев расписался в получении приказа и, захватив с собой ординарца и двух автоматчиков, отправился на высоту.

Перейдя замерзшую реку, начали подъем и на рассвете прибыли на место, куда за два часа до этого пришел с подкреплением и старший лейтенант Бушуев. Помощь подоспела вовремя, потому что немцы повторили свои атаки на позиции, занятые взводом. Во что бы то ни стало им надо было прорваться к вершинам высоты, где сидели егери и ожидали боеприпасов и продуктов. Пять дней продолжались бои с теми, кто пробивался снизу, а в конце пятого дня немцы, сидевшие наверху, решили не просто ждать, когда им помогут, но и самим ударить сверху. Вот тут-то и выручили наших отделение пулеметчиков и минометный расчет. Немцы, очевидно, решили прорвать окружение, в котором оказались, и повели огонь из всего оружия, какое имели, а снизу, с основных их позиций, ударила по нашим еще и горная батарея. Два наших взвода приняли этот бой, в свою очередь открыв огонь из автоматов, пулеметов и минометов. Наша горная батарея также ударила по немцам.

Дуэль эта продолжалась несколько дней. От долгого пребывания на высоте, от холода и недоброкачественной пищи, Савичев заболел. У него открылось кровохарканье, начались головные боли. Кроме того, он отморозил пальцы на ногах, на холоде они распухли и болели так, что трудно ходить было. Поэтому полковник Тронин приказал ему спуститься вниз, в штаб батальона, а командование штурмовой группой принял старший лейтенант Рыбалко, командир 3-и роты.

В штабной землянке горела железная печь, было расслабляюще тепло и тихо. Ординарец сварил рисовый бульон и рисовую кашу без соли. Савичев поел и лег спать. Проснувшись утром, прислушался; стояла тишина. Он уже хотел спросить ординарца, как там, на высоте дела, но услышал частые выстрелы с вершины. Пришел в землянку комиссар и сообщил, что наши уже на вершине, дали салют и теперь группами ходят по вершине, машут шапками.

Комиссар на минуту вышел из землянки, но быстро вернулся и сказал:

- Если двигаться можешь, выйди посмотри на чудо. С трудом поднявшись, Савичев вышел и глянул в сторону высоты. Там, на неимоверно отвесной стене виднелось томное пятно, которое потихоньку спускалось вниз. В бинокль видно стало, что это боец, одетый в черную фуфайку и такие же брюки.

- Убьется же, дьявол, - сказал Савичев. - Немедленно пошлите туда солдат с плащ-палатками, может, успеют поймать его. И фельдшера!

Солдаты побежали к стене, фельдшер, прихватив сумку с медикаментами и фляжку с водой, двинулся за ними. Но боец в черном спускался все ниже, движения его были уверенными, он даже что-то веселое крикнул подоспевшим солдатам. Вскоре он стоял уже перед Савпчевым и протягивал ему донесение от Рыбалко.

- Кто послал тебя по этому спуску? - строго спросил Савпчев.

- Мне приказали быстро доставить донесение,- ответил боец, и глаза его смеялись от счастливого сознания только что одержанной победы над смертельной опасностью.-А по какому пути идти-не определили. Вот и подумал я, что обычной тропой идти - долго будет. А к горам я привычный: на Урале вырос...

Что оставалось делать Савичеву? И он вынес бойцу благодарность. Ведь сколько раз обсуждали в штабе вопрос - возможен или невозможен подъем на высоту с водопадом по этому склону и всегда вывод был один: невозможен. А простой боец доказал обратное единственно доступным ему способом - собственным примером...

Рыбалко в сообщении докладывал, что высота взята и что собраны немалые трофеи. В соответствии с общим планом наступления на высоту по другим склонам поднялись на вершину и бойцы соседних с батальоном Савичева подразделений. Своевременность взятия высоты подтверждалась осмотром вражеских позиций. Более ста окопов для одиночного пользования насчитали офицеры Савичева, и каждый окоп обращен был в сторону наших позиций, да и общий обзор был великолепен для контроля за действиями всех наших подразделений.

Со времени взятия высоты немцы стали вести себя спокойнее, признаков возможного наступления не подавали. Трижды в день - утром, в обед и вечером - с точностью до одной минуты открывали они минометный огонь по району штаба батальона и по расположению нашей горной батареи. После ответного огня нашей горной батареи немцы умолкали, но появлялись их самолеты, кружились и потом исчезали. Передний край гитлеровцев молчал.

- Наелись! - шутили бойцы батальона...

И снова потянулись военные будни с их повседневными заботами о продовольствии, патронах, полушубках и дровах. Не ослабляя наблюдения за немцами, Савичев организовал команды дровосеков, ибо дрова зимой в горах, в условиях частых метелей и нелегких морозов имели едва ли меньшее значение, чем боеприпасы. Еще были живы в памяти каждого бойца рассказы солдат 810-го полка о муках холода, испытанных ими в первые дни обороны. Да и теперь, несмотря на достаточное количество теплого обмундирования, морозы, подкрепляемые сильными ветрами, неприятно действовали на психику людей, и лишь воспоминание о землянке, где в самодельной печке жарко пылают дрова, помогало бойцам бодро переносить трудности ночного дозора.

Команды, созданные Савичевым, прихватив топоры и кирки (лопат в батальоне не было), спускались вниз, в леса, и немедленно приступали к работе. Огромные стволы деревьев подрубливали со всех сторон топорами, а затем валили их в снег. Очищали от ветвей, разделывали на небольшие бревна и волокли вверх, в рощу, расположенную восточнее водопада. Там готовые дрова складывали в штабеля.

Поскольку война приобретала позиционный характер, надо было подумать и об организации службы наблюдения, напоминающую по своему типу пограничные заставы. Но опыта пограничной службы ни у кого не было, исключая старшего лейтенанта Банникова, который когда-то служил на заставе рядовым и потому богатыми знаниями похвастаться не мог.

Сколько и где организовать застав? Где ставить дозоры, а где строить жилье? Надо было хорошо продумать эти вопросы, чтоб дозоры не ставить на ветру, а жилье не построить в лавиноопасном месте или там, где в случае оттепели его зальет вода. Опыта не было и тут, по помогла извечная солдатская смекалка, умение наблюдать и сравнивать. Так относительно быстро строители поняли, что лавины спускаются по свободным от леса склонам, на возможные их проходы указывает и подлесок, по сторонам которого стоят могучие деревья. Значит, жилье надо ставить там, где скалы круче, а лес повыше, и где не просматривается вверху место, накапливающее снега.

Продумать надо было и лыжные маршруты между жильем и дозорами, чтобы они не были слишком тяжелыми для неопытных лыжников, какими были многие бойцы. В Сухуми дали заказ на лыжи и деревянные паты. Вскоре самолеты доставили то и другое.

После долгих размышлений и обсуждений сошлись на том, что наблюдательные дозоры будут состоять из одного взвода, который время от времени станет менять другой взвод. Весь остальной личный состав батальона следует отвести на зимовку в район штаба войск перевала, где для этой цели построить домики и землянки. Полковник Тронин и начальник штаба подполковник Малышев этот план одобрили. Савичев хотел также, чтобы в условиях надвигающейся зимы снять взвод охраны, находившийся на высоте с водопадом, но командование группы войск перевала до поры до времени оставило взвод на прежнем месте...

Время шло, бои на различных участках горного фронта то разгорались, то стихали, оранжево светились разрывы мин и снарядов, бешено клубились лавины, летящие в тесные ущелья, и долго не оседала после них белесая пыль. Налаживалась связь между перевалами, отовсюду поступали известия, что немцы остановлены и что продвижение вперед им теперь не светит. По-прежнему лютыми врагами защитников Кавказа оставались холод и метели. Только что ярко светило солнце, было расслабляющее тепло, от снега тянуло арбузной свежестью, кое-где пробивались даже маленькие ручейки, и вдруг налетал ветер, мороз прихватывал наст и тучи сухого снега, поднятого с вершин, закрывали солнце и небо.

В последних числах ноября обрушилось такое бедствие и на позиции батальона Савичева. В течение полутора суток гудел и свистел ветер с перевала. Штабную землянку, а также укрытие под огромным камнем, где находились телефонисты со своими аппаратами, писари и охрана штаба, занесло трехметровым снегом. Связь со штабом перевала и ротами прекратилась, ибо невозможно было выглянуть из укрытия. Люди остались без пищи и воды. Появилось уже опасение, что будут жертвы, но в конце вторых суток стихия утихла. Бойцы, пробиваясь сквозь снег, откапывали своих товарищей. Все оказались живы и здоровы, обморожений не было ни у кого. Оставалось проверить только взвод на высоте. Связные, посланные туда, вернулись нескоро, но принесли вести утешительные: там тоже все было в порядке, за исключением одного происшествия. Перед самой пургой старшина автоматчиков ушел проверять пост, располагавшийся несколько в стороне, и затерялся в начавшейся пурге. Во время метели идти искать его было бессмысленно, а метель укрыла все следы. Двое суток продолжались поиски и не напрасно: пробивая тропу от поста к расположению взвода, один боец ощутил под ногами что-то упругое. Разгребли снег и обнаружили старшину, у которого еле-еле прощупывался пульс. Старшину отогрели, спустили вниз и после недолгого лечения он продолжал воевать, оставаясь на перевале до конца обороны...

Пурга закончилась, многометровые толщи снега надежно укрыли вершины гор, долины, держать в такой обстановке людей на высоте становилось бессмысленным, и командование группы войск перевала разрешило Савичеву отвести взвод вниз, к батальону. Теперь весь личный состав батальона был занят расчисткой тропинок, по которым можно было бы добраться к жизненно важным коммуникациям. Вскоре все позиции наших подразделений были из резаны глубокими ходами сообщений то ослепительно сверкавших, когда в них заглядывало солнце, то светившихся синеватым светом сумерек. Если бы не редкие ракеты дозорных постов да не гудение разведывательных самолетов - наших и немецких, - весь этот снежный мир можно было принять как покинутый всяким живым существом. Немцев тоже не было слышно и видно. Передний край их обороны и ворота перевала замело таким же глубоким снегом, что и наши позиции. Но, надо полагать, у противника были те же заботы, что и у наших солдат, и тут надо было спешить привести себя в полную боевую готовность раньше противника.

Едва откопали людей и материальную часть, едва стало возможным вести пулеметный и минометный огонь по врагу, начался систематический обстрел позиций противника. Немцы на огонь не отвечали и их по-прежнему не было видно.

- Может, они перемерзли там,- высказал предположение замполит,- но сомнительно это: одеты они тепло.

- Скорее всего драпу дали,- откликнулся Савичев.

- Вряд ли они успели сделать это до пурги, а когда пошла метель, только сумасшедший может решиться на драп,- сказал замполит.

- Ну, ладно,- вздохнул Савичев. - Поживем - увидим. А пока надо не спускать с них глаз. Прикажи усилить наблюдение...

В один из дней после этого солнце начало припекать прямо-таки с весенним ожесточением, и снег начал быстро таять. Он шумно оседал на потемневших склонах, набухал водой, которая, просачиваясь все ниже и ниже, образовывала ручьи и, впадая в горные реки, вызывала их бурный разлив. Добралась вода и до оборонительного района. Батальону, особенно позициям 1-й и 3-й стрелковых рот, грозила опасность остаться без имущества и боеприпасов, поэтому им срочно был отдан приказ перемещаться к северным и северо-восточным скатам высоты с водопадом, куда меньше попадало солнце, и, значит, меньше таял снег.

Солнце светило и грело таким образом несколько дней, и странно было видеть, как буквально на глазах исчезали громадные массы снега, который, как раньше казалось, не потает за целую вечность. Было так тепло, что кое-кто из солдат пытался загорать, но эту затею пришлось запретить, так как появились случаи сильных солнечных ожогов. В чистейшем горном воздухе горячим солнечным лучам не было, казалось, ни малейшей преграды, они размягчали снега и поднимали пар от воды, но едва только солнце уходило за гору, мгновенно начинался обратный процесс:

вода в реках темнела и становилась даже с виду жгуче холодной, мороз пощипывал щеки и уши, снег звонко похрустывал под ногами. По ночам светили над головой огромные звезды с острыми лучами, яркая луна неистовствовала над белоснежными хребтами и долинами. Противник молчал. Молчали и наши позиции, и огромную тишину нарушал лишь шум воды в реках, стремительно уходивших к югу...

А потом Савичева вызвал начальник группы войск Марухского направления полковник Тронин и спросил:

- Ну, что там немцы?

- Молчат,-пожав плечами, сказал Савичев.-A paзведку провести нет возможности, сами знаете, что там сейчас творится.

- Знаю,- с сожалением сказал Тронин, молча походил вдоль стола туда и обратно и остановился, барабаня пальцами по шершавому дереву.-А как дела в батальоне? - снова спросил он.

- Не очень хорошие, товарищ полковник,- сказал Савичев.- Обувь и зимнее обмундирование изношены, белье также пришло в негодность, люди истомились без бани и хорошего отдыха.

- Я видел, как солдаты в реках мылись,- оказал Тронин,- или это показуха для немцев?

- Да нет,- улыбнулся Савичев,- не показуха. Это сибиряки, им холод нипочем. А вот остальные...

И тут Савичев начал выкладывать полковнику одну за другой все беды, постигшие батальон в результате столь долгой обороны, беды, ни одна из которых пе была новостью ни для самого Савичева, ни для полковника Тронина, слушавшего, впрочем, очень внимательно - обычные беды фронтовой полосы, можно даже сказать,- будни ее.

- Кроме того,- заканчивая доклад, сказал Савичев,- необходимо добиться в Сухуми, чтоб они прислали дополнительно лопаты для расчистки снега и котлы для варки нищи. Те, что есть, уже пришли в негодность.

Во время доклада и особенно при последних словах Савичев заметил, что Тронин едва сдерживает улыбку и это слегка обидело его. "Может, считает просьбы несерьезными?" Но Тронин оторвался от стола, подошел и, улыбаясь уже откровенно, сказал:

- Подготовьте батальон к выступлению с перевала в Сухуми, в расположение 107-й бригады. Когда выступите, получите дополнительные распоряжения. Сейчас же подготовьте списки отличившихся к награждению.

Сказав это, Тронин повернулся, чтобы уйти, но остановился снова, сверкнул глазами:

- Насчет котлов сами договоритесь на месте... И вот наступил день прощания батальона с Марухским перевалом. В полном составе построился оп возле штаба группы войск, куда вскоре вышла большая группа офицеров во главе с полковником Трониным, секретарь ПК партии Грузии тов. Шерозия и другие ответственные работники. Савичев, еще раз оглядев батальон, подал команду "Смирно!" и, оступаясь на влажном снегу, подошел к Тронину для доклада. Тронии поздоровался с батальоном и кивнул головой начальнику штаба подполковнику Малм-шеву, который держал в руках наготове приказ. И бойцы батальона, слушая этот приказ, вновь переживали месяцы трудной обороны, суровые дни и ночи, прожитые среди безмолвных снегов.

"Личный состав батальона, - говорилось в приказе, - с честью выполнил поставленную перед ним боевую задачу, и потому заслужил благодарность и признательность народа..."

После зачтения приказа несколько теплых слов сказали на прощание полковник Тронин и Шерозия, а с ответным словом выступил командир батальона майор Савичев. Он, как и положено строевому офицеру, произнес всего несколько сухих фраз, в которых поблагодарил командование группы войск за хорошую оценку действий его батальона, но, как сам он впоследствии говорил, за те несколько минут, что он выступал, пронеслось в голове и в душе многое. Расставание с перевалом было так неожиданно, что он внутренне просто не сумел еще отрешиться от повседневных забот здесь, в горах, и потому, произнося ответные слова, прощаясь с горами, где прошла часть жизни его и товарищей, он машинально вспоминал заботы прошедшие н те, что ставил себе задачей на будущей еще сегодня утром, до разговора с Тронпным. Он вспомнил трудное восхождение к перевалу три месяца назад, и как не хватало тогда продуктов и боеприпасов, и как холодно было жить здесь, среди голых скал, пока не построили землянки и не поставили там печки. И вспоминал он, как прилетали потом самолеты, кружась над его позициями, и, увидев условный знак батальона, сбрасывали мешки с сухарями, консервами, обмундированием и на каждом мешке была надпись: "Для Савичева".

И, глядя на представителя партии, худощавого, одетого в штатское, Шерозия, он вспоминал, как много сил и энергии положил этот человек для общей победы на этом скромном и в то же время очень ответственном участке фронта. Как едва ли не главным делом его стало строительство посадочной площадки, куда стали садиться самолеты, привозя сюда все необходимое для войны и увозя отсюда раненых воинов. И многое еще вспоминал Савичев, пока произносил положенные при расставании слова и глядел в глаза тем, с кем бок о бок провоевал три месяца, навсегда ставшие самыми длинными месяцами его жизни...

Сразу после прощания батальон выступил в обратный поход, вниз по горным тропам, и к вечеру достиг первого поселения, где и заночевал. Утром подразделения погрузились на машины и по узкой, опасной дороге отправились в Сухуми. Сам Савичев явился в штаб армии и был принят начальником штаба. Через несколько минут его принял командующий армией генерал-лейтенант Леселидзе и попросил подробно доложить о положении на перевале. Затем он отдал приказ переобмундировать весь личный состав батальона и после бани и санобработки предоставить ему трое суток отдыха. Офицеры надели новые яловые сапоги, солдаты поскрипывали новыми ботинками. Все получили содержание за три месяца и наслаждались заслуженным отдыхом под теплым сухумским солнцем.

После отдыха батальон погрузили на пароход и морем доставили в Сочи. Оттуда ехали по железной дороге и прибыли прямо в тылы основной части 107-й бригады. Ночью выгрузились, день отдыхали, а на вторую ночь заняли свои позиции в боевых порядках бригады. Война продолжалась. Но теперь, после гор, она но казалась бесконечной. И кроме того, шла весна сорок третьего года - переломного года войны.


За Шарипа Васикова - огонь!


печати, сообщавшей отрывочные данные о защитниках Кавказских перевалов, промелькнуло всего несколько строк: "Минометчик Шарип Васиков был окружен врагами. На предложение сдаться в плен он гневно ответил: "Коммунисты в плен не сдаются!" Он погиб, подорвавшись вместе с окружившими его гитлеровцами последней миной, не опозорив чести воина".

Естественно, нас очень заинтересовал этот мужественный солдат. Кто он? В какой части сражался? Мы стремились узнать и какие-либо подробности о Шарипе Васпкове. В переписке с участниками боев, а также при личных встречах мы спрашивали о Шарипе, но никто, к сожалению, не мог подтвердить этот эпизод. В боевых документах, которыми мы располагали, также ничего не упоминалось о нем.

И вот, просматривая "Кавказские записки" Виталия Закруткпна, мы снова встретились с именем Шарипа Васикова. О нем и его боевых товарищах рассказал писателю боец Нургильдыев. Виталий Закруткин, участник обороны Кавказа, вспомнил этот случай и подтвердил его достоверность.

Разветвление двух ходовых трои севернее горы Кизил-Ауш-Дуппур, что в 60 километрах от Марухского перевала, обороняла группа кавалеристов в составе десяти человек под командованием лейтенанта Петра Аврамова. В этом отряде было четверо русских - Апрамов, Березкин, Сорокотяга и Малышев, один белорус - Шелешко, два армянина - братья Минас и Погос Маркасяны, одни грузин - Алексей Габилая и два туркмена - Нургильдыев и Манидреев.

Маленький, дружный отряд двенадцать суток охранял развилку двух важных горных троп. Раз в неделю, в понедельник, старый аварец Асаф Омаров на ишаках привозил им продукты. Но на тринадцатый день Асаф не появился в условленный час. Четыре дня спустя они узнали, что местность, где жил Омаров, занята немцами и, значит, они остались в окружении. Отряд предпринимал попытки связаться со своими частями, но безрезультатно.

В поисках соседей Малышев и Нургильдыев у уступа высокой скалы наткнулись на минометный расчет, состоявший из трех солдат. Они были отрезаны от их батальона, до остались на своих позициях, так как не получили приказа отступать. Минометчики были голодные. Малышев и Нургильдыев отдали им свои скудные запасы сухарей, а сами возвратились назад в отряд.

Маленький отряд в неравном бою с фашистами сражался насмерть. С каждым днем силы таяли. Один за другим погибли Сорокотяга, Манидреев, Погос Маркасян, Березкин, Алеша Габилая, Малышев и Шелешко. Остались трое: командир отряда Аврамов, Минас Маркасян и Нургильдыев. Но их силы тоже угасали - больше всего от голода. И тогда они по непролазным чащам и неприступным скалам решили снова найти отважных минометчиков, чтобы разделить с ними судьбу. Шли несколько суток. Еда кончилась, спичек у них тоже не было, а поэтому, убив лисицу, ели сырое мясо. В пути от голода умер Аврамов, а затем и Минас Маркасян. И только одному оставшемуся в живых Нургильдыеву удалось добраться до уступа скалы, где он несколько дней назад встречался с минометчиками.

Здесь он увидел страшную картину. Рядом с остатками миномета лежали изуродованные тела трех минометчиков, а вокруг них несколько десятков трупов фашистских солдат.

По всему видно, что минометчики не сдались врагу живыми и подорвали себя на мине.

Нургильдыев решил взять документы погибших героев. В карманах их гимнастерок он обнаружил партийные билеты - Шарипа Васикова и Виктора Шуткова, и комсомольский билет Василия Семякова. Преодолевая нечеловеческие муки, совершенно обессиленный, Нургильдыев добрался, наконец, к нашим частям н, передав документы минометчиков и своих погибших товарищей, отправился в госпиталь...

Других каких-либо данных о Шарипе Васикове и его товарищах у нас не было, исключая короткое письмо из города Ровно. Его прислал бывший ответственный секретарь бюро ВЛКСМ сводного полка, оборонявшего перевал Санчаро, полковник Давидич Виктор Николаевич.

Он писал:

"Тогда на всю страну прогремел бессмертный подвиг трех минометчиков 174-го горнострелкового полка. Отрезанный немцами от своего батальона, не получив приказа отойти, минометный расчет сержанта Виктора Шуткова, ефрейтора Шарипа Васикова и рядового Василия Семякова, установив миномет на уступе высокой скалы, закрыли немцам тропу. В течение нескольких суток дрались герои, отбивая атаки гитлеровцев. Когда кончились мины и немцы подошли вплотную, герои взорвали себя на последней мине.

Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР отважные минометчики посмертно были награждены орденами Ленина".

По нашей просьбе из Центрального музея нам выслали копии статей и заметок из армейской и фронтовой газет "Герой Родины" и "Боец РККА" за сентябрь и октябрь 1942 года. Здесь мы снова встретили имя Шарипа Васикова и его товарищей.

Судя по материалам газет, нашим частям вначале было известно лишь о бессмертном подвиге одного Шарипа Васикова. Несколько позже сообщалось и о героической гибели его боевых друзей Виктора Шуткова и Василия Семякова.

Вот как это было.

Шел ожесточенный бой. Страшный гул стоял в горах от неистового грохота железа и камня. Черный пороховой дым соединялся с облаками, которые будто огромные свинцовые шапки висели буквально над головами. Отборные немецкие егеря, под прикрытием мощного минометного огня, с трех сторон атаковали батальон. Одна атака чередовалась за другой. В одной из атак минометный расчет, прикрывавший важную тропу и не успевший получить приказ об отступлении, был отрезан противником от батальона.

Под уступом скалы в тылу врага остались три наших минометчика: командир расчета сержант Виктор Шутков, наводчик ефрейтор Шарип Васиков и подносчик мин рядовой Василий Семяков. Несмотря на железное кольцо превосходящих силы противника и безысходность их положения, они решили стоять насмерть, но не сдаваться врагу.

Немцы хотели взять храбрецов живыми. Но на каждую такую попытку расчет отвечал метким огнем. А озверевшие гитлеровцы, карабкаясь по скалам, все лезли. Кольцо окружения сжималось. Фашисты уже были в 20-25 метрах от расчета. Вести огонь из миномета было уже невозможно. Тогда бесстрашные герои бросили миномет и начали пользоваться минами как гранатами, отвинчивали колпаки, и, укрываясь за камнями, бросали мины вручную. Озверевшие немцы снова и снова шли в атаку. Минометчики отчетливо слышали предложения егерей:

- Рус, сдавай...

В ответ одна за другой летели мины.

И вот мины кончились. Осталась только одна. Боевые товарищи, пережившие за несколько часов сотни смертей, переглянулись и без слов поняли друг друга. Пришел час их смерти, но они хотели умереть так, как это умеют коммунисты: стоя, с гордо поднятой головой, с презрением к врагу.

Как родные братья, обнялись бойцы, прощаясь навеки... А немцы были в нескольких шагах. Казалось, что советские воины, оказавшие отчаянное сопротивление, были уже в их руках. Но тут Шарип Васиков, к которому крепко прижались Шутков и Семяков, громко сказал:

- Коммунисты в плен не сдаются! - и подорвал последнюю мину. Раздался оглушительный взрыв...

Весть о их смерти облетела все подразделения и части 20-й горнострелковой дивизии 46-й армии и всего Закавказского фронта. Словно эхо в горах, гремели горячие слова Шарипа Васикова: "Коммунисты в плен не сдаются!"

Вместо павших солдат в боевые ряды вставали все новые и новые.

Уже тогда на перевалах о Шарипе Васикове слагали песни. Фронтовой поэт Михась Калачинский посвятил герою свои стихи, которые были опубликованы 22 сентября 1942 года в газете "Герой Родины".

Встают за хребтами хребты, Зубцами изрезан их гребень, С орлиной сошло высоты На скалы кавказской небо.

- За землю родную - огонь! - Неслось от высот до ущелий. За солнце Кавказа - огонь! И мины ложились у цели.

Ненецкие каски звеня, Катились. Враг замертво падал. Бил Васиков. В смерче огня Стопала немецкая падаль.

На гребне светлеют зубцы. Он щедро лучами осыпан. С надеждою смотрят бойцы На камень, укрывший Шарипа.

Последняя мина в лотке. Замкнулось кольцо окруженья.

- Сдавайсь! - на чужом языке Чужие звучат предложенья.

Взглянул он на небо тогда Прощальным торжественным взглядом. На горы взглянул - навсегда Прощайте, Кавказа громады!

Взял мину - и взрыв прозвучал... Лишь камень, видавший столетья, Не гибель бойца возвещал - Победу его и бессмертье.

В те же дни, как отмечают газеты, на другом участке коммунисты сержант Мельников и боец Суязов сдерживали целую роту немцев. Ни шквал автоматного огня, ни психические атаки не устрашили пулеметчиков. Истекая кровью, они вели огонь до тех пор, пока не подошло подкрепление. Они погибли, не отступив ни на шаг.

Мужество погибших коммунистов воодушевляло бойцов.

На смену Шарипу Васикову и Виктору Шуткову в их роте вступило в партию 14 лучших бойцов, а и части, где сражались Мельников и Суязов, подали заявление о приеме в партию 80 солдат.

Многие заявления были короткими: "Хотим идти в бой коммунистами, сражаться так, как сражались Васиков и Шутков, Мельников и Суязов..."

Башкирские журналисты помогли разыскать адрес матери Шарипа Васикова - Зюлькарбий Галлямутдиновны: деревня Тульгузбаш Карайдельского района Башкирской АССР.

При встрече она рассказала о сыне некоторые подробности. Шарип Хабибович Васиков родился в 1918 году в селе, где живет сейчас мать. После окончания школы он работал сельским почтальоном. В армию Шарип был призван Аспинским райвоенкоматом. Мать проводила на фронт и второго своего сына - Кашбулбаяна, который в 1943 году погиб под Воронежем. Мать сообщила, что живет со старшим сыном Муллаяном, который работает в колхозе. Есть у Зюлькарбий еще дочь - Фарзана, проживающая в г. Капралово Свердловской области.

- Мой дорогой сыночек,- говорит мать,- погиб 29 августа 1942 года на Кавказском фронте. Согласно извещению, похоронен на Главном Кавказском хребте... Вот и приехала я из далекой Башкирии к вам на Кавказ вместе со школьниками, чтобы поклониться праху моего Шарипа.

Я - старая женщина, башкирка, - продолжает мать, - выражаю большое спасибо комсомольцам Карачаево-Черкесской автономной области за памятник защитникам перевалок. Пусть имя Шарипа и его боевых друзей будет бессмертным!

Желаю вашему комсомолу и трудящимся области здоровья, успехов в учебе и груде, в жизни. Желаю вам быть героями в мирной обстановке...

Еще до нашей встречи мать выслала фотографию Шарипа и свою районную газету "Путь коммунизма", в которой еще в октябре 1942 года была напечатана заметка батальонного комиссара Вечметова о подвиге Шарипа Васикова.

Мы просили мать выслать, если у нее имеются, письма Шарипа, которые он с фронта присылал семье. Хотелось знать, о чем мечтал, что думал Шарип. И такое письмо мать прислала. Письмо написано на башкирском языке, притом латинским алфавитом.

Переводить оказалось трудно не только потому, что за двадцать лет хранения многие слова стерлись, но и потому, что почерк Шарипа оказался неразборчивым.

Шарип рассказывает о своих впечатлениях об Иране, где он находился вместе со своей частью. Тепло рассказывает Шарип о своих боевых товарищах.

"По-русски знаю чисто,- пишет Шарип.- Вообще, хотя мало, может быть, осталось в ауле моих друзей за эти два года, но среди русских я приобрел много друзей. Все они хорошие.

...Обо мне не печальтесь... Разгромив хищную германскую армию, очистив нашу советскую землю, мы с дорогим Рахимжаном (видимо, его друг.-Авт.) вместе в один день возвратимся и вместе с вами отпразднуем этот радостный день.

Да. Будет так. Пишите, нам веселее будет. Мы тоже, если будет время, напишем. Где бы я ни был, письмо доставят мне в руки. Мне пишите, как указано ниже. Пусть моя матушка обо мне не беспокоится".

Вместе с коротким и страшным извещением о гибели Шарипа в сентябре 1942 года мать подучила письмо от батальонного комиссара Невскова, которое она бережно хранит и по сей день, как самую дорогую реликвию. С этим письмом мать ознакомила нас. Его нельзя читать без волнения:

"Добрый день, уважаемые родители красноармейца Васикова. Передаем Вам от бойцов, командиров и политработников нашей части пламенный привет и большое спасибо за ваше воспитание сына.

Вы уже знаете о том, что он пал смертью храбрых за нашу социалистическую Родину, за наш многомиллионный советский народ. Он дрался с врагом как верный сын башкирского народа, безгранично любя его...

...Шарип и его товарищи огнем своего миномета уничтожили до двухсот гитлеровцев. Сами они тоже погибли.

Слава храбрым!"

Получили мы весточку и от той, кого когда-то любил Шарип. Она сообщила нам о нем такие сведения, какие мы не смогли бы получить ни от кого другого! Написала ее Ганиева Екатерина Ахуновна, проживающая в г. Первоуральске.

"Что я могу сейчас написать? Прошло так много лет и многое забылось. Однако хоть что-то я вспомню... Шарип был среднего роста, светловолосый. Его жизнерадостность 9 трудолюбие заражали всех вокруг теми же качествами. Помню, что, когда умер отец Шарипа, все хозяйство свалилось на плечи его матери и на него самого. Кроме Шарипа, у матери было еще четверо детей. Шарип с малых лет работал в колхозе. Семья его очень уважала, младшие всегда слушались. Потом, когда подрос, он начал работать почтальоном и работал им, по-моему, года два.

У Шарипа всегда было много друзей, уважавших его за веселость и любовь к шутке. Но самым близким другом его был Хамат Халиков. Их всегда видели вместе, и в комсомол они вступили одновременно. Я тоже в то время уже была комсомолкой, поэтому нам с Шарипом часто приходилось сталкиваться на общественной работе. Помню, как организовали мы кружок художественной самодеятельности. Заведующим клубом и гармонистом был Денис Нурисламов, который и сейчас живет в нашей горной деревне Тульгузбаш. Мы очень часто ездили с концертами в другие деревни и бывало, что Шарип заменял Дениса в игре на гармони. Особенно любил он организовывать вечера танцев, и когда подходило время расходиться, шутил:

- Надо часы остановить, а то время быстро летит...

Плохого слова от него никогда никто не слышал.

У нас в деревне существовал такой неписаный закон, по которому, если парень с девушкой дружит, родители их не должны знать об этом. Шарип объяснился мне в любви, когда мне исполнилось пятнадцать лет, а ему восемнадцать. Мы часто с ним ссорились, но и легко мирились. Мать его узнала о нашей дружбе - очевидно, Шарип ничего не умел скрывать, что у него на душе. Мать искала его по вечерам, а мы, молодежь, подшучивали над ним за это. Шарип никогда не обижался, а сам отшучивался...

Теперь, когда я приезжаю в родную деревню, мать Шарипа всегда прибегает ко мне. Говорит:

- Если тебя вижу, словно и Шарип тут... В армию провожали мы его всей деревней, с песнями, с танцами. Служил он в городе Перми и часто писал мне письма, но, к сожалению, они не сохранились, а написаны они были всегда стихами.

В сороковом году я уехала из деревни, и мы перестали переписываться. Он просил у моей матери адрес, но она не дала. И только перед самой войной он случайно узнал его, написал мне сердитое письмо, а вскоре и война началась. Помню, я подарила ему перчатки и платочек, и од писал мне уже с Кавказа: "Эти перчатки и платочек я как свое сердце храню..."

Я не могла читать его письма без слез, долго хранила их, но впоследствии мать их все же нашла и выбросила:

"Из-за Кавказских гор поднимаются черные тучи и железным дождем начали поливать пас немецкие палачи..." Это снова были стихи, но всего я не помню. Он очень много писал про снежные горы, о друзьях, о своих командирах. Он не боялся смерти, но очень хотел жить.

И еще в последнем письме он говорил: "Кругом тьма. Ураган. Холод... Если останемся живы, то напишу обо всем..."

Но больше писем не было. Он погиб..."

Отозвался и однополчанин, хорошо знавший всех троих, Георгий Степанович Грицай (Живет сейчас в городе Кореновске Краснодарского края, работает на сахарном заводе слесарем).

Он рассказал некоторые подробности и о части, в которой они служили, и о своих товарищах.

- Шарип Васиков и Семяков были у меня в отделении,- рассказывает Георгий Степанович.- Они были отличниками боевой и политической подготовки. Вместе мы были в Иране, перенесли все тяжести походов.

174-й горнострелковый полк 20-й дивизии после возвращения из Ирана стоял в Адлере и в августе 1942 года получили приказ занять оборону на перевалах Аишха и Псеашха. Здесь начались ожесточенные бои. Немцы рвались через перевал, чтобы захватить Красную Поляну и выйти на Адлер, к Черному морю. По нескольку раз в день атаковали егеря. Но всегда минометчики встречали противника метким огнем, и он с большими потерями откатывался назад.

- Я, можно сказать, случайно не разделил судьбу Васикова и Семякова, - вспоминает Георгий Степанович. - За несколько дней до их гибели меня вызвал командир роты старший лейтенант Суглобов и приказал сдать отделение сержанту Шуткову, а самому взять подносчиков, завьючить лошадей и спуститься вниз за боеприпасами, так как они были уже на исходе. И пока я доставлял мины, произошло то, что описано в книге. Мы до декабря находились в торах. Было еще много ожесточенных схваток а всякий раз, когда мы отражали атаки, раздавалась команда:

- За Шарипа Васикова, по врагу беглый о-г-о-н-ь!!! Со своим полком тяжелыми военными дорогами мы дошли до Эльбы. Всегда примером стойкости и мужества были для нас минометный расчет Васикова, Шуткова и Семякова. И там, на германской земле, еще много раз гремела и эхом разносилась по воем подразделениям команда:

- За Шарипа Васикова по врагу - беглый о-г-о-н-ь!!!


Продолжение следует
  
#13 | Анатолий »» | 07.06.2014 17:24
  
0
Книга вторая. Дыхание лавин .


На фотографии 1945 года, сделанной в Болгарии, в центре группы бойцов в черной кожанке стоял невысокого роста полковник. Однополчане уверяли, что это командир 394-й стрелковой дивизии Илья Самсонович Титов, кто в ноябре и декабре 1942 года командовал, после В. А. Смирнова, 810-м полком на Марухском перевале. Гаевский запомнил один из рассказов командира полка, в котором он упоминал город Урюпинск Волгоградской области. Мы сделали туда запрос, но безрезультатно. Ничего не мог ответить и архив Министерства обороны.

И вдруг неожиданный телефонный звонок из Киева. Гаевский передал трубку Титову:

- Здравствуйте, дорогие друзья! - послышался далекий взволнованный голос.

- Титов?

- Да, Титов.

- Как же вы встретились с Гаевским?

- Газеты навели меня на этот след...

- Вы живете в Киеве?

- Нет, я прибыл сюда в командировку и вот... такая неожиданность, такая встреча... через 21 год-Титов стремился сказать многое, а поэтому говорил быстро, будто боясь, что разговор прервется.

- Я прочитал книгу "Тайна Марухского ледника". Очень трудно передать чувства, которые вызвали у меня два слова "Марухский ледник". Я увидел в книге своих друзей! И даже неожиданно встретился там и с самим собой.

Он на секунду умолк, что-то сказал Гаевскому, а затем снова продолжал:

- Да, с самим собой. Там, где вы пишете: "Как бы много мог рассказать о завершающем этапе боев на Марухском перевале майор Титов, но он пока не отозвался, хотя есть все основания полагать, что он жив, видимо, вышел в отставку и где-то скромно трудится на мирной пиве". Я действительно жив-здоров, вышел в отставку, и не где-то, а в городе Волгограде работаю директором Дома архитекторов.

- До скорой встречи в Волгограде и в Черкесске,- этими словами мы закончили свой совершенно неожиданный разговор.

И вот мы в Волгограде. На аэродроме нас встречал Илья Самсонович Титов.

Илья Самсонович целый день посвятил нам для знакомства с городом, который стал символом русской славы.

- Волгоград и перевалы Кавказа, - сказал он возле Дома Павлова,-звенья одной цепи событий 1942 года. - Прославленный снайпер Василий Зайцев бросил тогда клич: "За Волгой для нас земли нет!" И словно эхо повторялись эти слова на вершинах Кавказа: "За Марухским перевалом для нас земли нет!" Волгоград помогал Кавказу, а мы на перевалах облегчали положение защитников Волги...

А когда мы снова въехали в центр города, Илья Самсонович остановил машину и, обращаясь к нам, полушутя сказал:

- Я основательно окопался на проспекте Мира. Вот и мой дом!

Мы познакомились с супругой его Марфой Гавриловной, с их дочерью Эммой и сыном Владимиром, инженерами. Есть еще у Титовых один сын - Геннадий. Он пошел по дороге отца - старший лейтенант Советской Армии.

Здесь, в кругу семьи, шел долгий и непринужденный разговор о войне и мирной жизни, о пережитом, которое никогда не забудется. А жизненный путь у Ильи Самсоновича - крутой и тернистый. Начав его пастухом на Смоленщине, поднялся до заместителя командира корпуса. 30 лет своей жизни он отдал армии. На его груди ордена Ленина, Красного Знамени, Александра Невского, Отечественной войны, боевые ордена Болгарии и Югославии.

Символичным кажется то, что этот человек, только недавно снявший военный китель, помогает архитекторам строить города, что этот пехотный полковник в отставке "основательно окопался" сейчас на проспекте Мира, что дети его тоже строят, а одни из них охраняет наш общий труд.

Вскоре после нашей поездки в Волгоград Титов приехал в Черкесск для выступлений перед трудящимися области.

Одно из его выступлений было передано по областному радио. Илья Самсонович вспоминал многих своих однополчан. В частности, он очень тепло отозвался о своем начальнике штаба полка Федоре Захаровиче Коваленко, который, как он сказал, погиб на Кубани.

И случилось так, что эту радиопередачу слушал в Новороссийске сам Коваленко. Оказалось, на Кубани погиб заместитель командира полка Кузнецов, но за 21 год в памяти Титова перепутались эти две фамилии.

Так два командира, решавшие судьбу 810-го полка в ноябре и декабре 1942 года, нашли друг друга.

- Я полагаю, дружище, - написал после Титов своему бывшему начальнику штаба, - что ты не обидишься на меня, старика. Гарантию тебе даю: сто лет будешь жить!

Оба они вместе с другими отозвавшимися однополчанами рассказали нам многое, что происходило на Марухском перевале в ноябре-декабре 1942 года и позднее.

Самолет ПО-2 взял курс на Марухский перевал. На этот раз на борту были не мешки с сухарями и продовольствием, которые обычно доставлялись этим самолетом, а пассажир. Кто он, этот пассажир, летчик не знал, но, видимо, он очень нужен был на перевале, иначе почему сам генерал Леселидзе лично вызвал его и приказал срочно доставить офицера в горы? Летчик хотел было сказать генералу, что он только недавно возвратился из ночного рейса (возил крымским партизанам боеприпасы), что в Марухском ущелье, видимо, бушует вьюга, и посадка просто немыслима, - но по виду генерала понял, что говорить об этом бесполезно. Тогда летчик высказал свои мысли белокурому майору, с которым предстояло лететь. Но майор лишь улыбнулся:

- Ты, я вижу, тертый калач, - сказал он и, похлопав летчика но плечу, добавил: - Ничего, браток, долетим как-нибудь и приземлимся как-нибудь...

Чем дальше отлетали от Сухуми, тем хуже становилась погода. Хребты и перевалы замело снегом, и лишь по темным линиям леса, которые с двух сторон спускались в Кодорское ущелье, можно определить, что самолет идет в нужном направлении. Ветер все крепчал и бросал маленький самолетик, как щепку. Летчик оглянулся. Ему хотелось узнать самочувствие "как-нибудь" - так он мысленно называл майора. Титов сидел молча и был погружен в свои мысли.

Титов вспоминал беседу с командармом.

Он зашел к генералу с письменным приказом о назначении его командиром отдельного сводного полка, в который входили сводные отряды Сухумского, Бакинского и 2-го Тбилисского военных училищ.

- Прежнее предписание придется изменить,- выслушав доклад Титова, мягко сказал Леселидзе. - На это имеется согласие командующего фронтом генерала армии Тюленева. Вы назначаетесь командиром 810-го полка. Воевать придется в необычных условиях. Никогда еще в зимнее время в таких горах, на такой высоте никто не воевал. А вам придется. Мы вам верим, мы на вас надеемся.

Затем генерал обстоятельно со всеми подробностями обрисовал обстановку на перевалах Марухском, Клухорском и других, которые обороняла 394-я дивизия, и поставил конкретную задачу.

- Командир дивизии подполковник Кантария болеет.

Дела в дивизии вершит сейчас начальник штаба майор Жашко. Это человек боевой и опытный, он вам расскажет все остальное.

Генерал поднялся, пристально посмотрел в глаза, крепко пожал Титову руку и уже на прощанье сказал:

- Желаю удачи, чтобы вы победили и стихию, и врага. От этих слов, от простоты обращения генерала у Титова осталось теплое чувство в душе... Самолет неожиданно пошел вниз.

- Вот так... Приземлились... как-нибудь, - сказал летчик, сверкнув глазами на майора. Титов улыбнулся.

- Ладно. Забудем прошлое. А ты действительно тертый калач...

В штабе майор Титов встретил командира полка майора Смирнова и его заместителя капитана Васильева, начальника штаба капитана Коваленко, ПНШ-1 старшего лейтенанта Окунева, ПНШ-2 лейтенанта Глухова и заместителя командира полка майора Кириленко.

Судя по докладам, обстановка осложнялась из-за снежных метелей и буранов. Днем ярко светило солнце, отчего снег сиял так, что без черных очков было больно смотреть на пего. Ночью - трескучие морозы.

Титов вместе с начальником штаба Коваленко и ПНШ-2 Глуховым, в сопровождении автоматчиков вышел в боевые порядки для ознакомления с состоянием обороны.

После трагедии Родионова и Швецова вторым батальоном командовал кадровый офицер капитан Заргарьян Петр Арутюнович (П. А. Заргарьян - инвалид Отечественной войны. В боях на Кубани он лишился ноги. После войны жил в Тбилиси, умер в 1969 г.), который прибыл на Марухский перевал из 2-го Тбилисского военного пехотного училища вместе с курсантами. Начальником штаба батальона был лейтенант Орехов. Подавляющее большинство бойцов - это бывшие курсанты Батайского авиационного училища, эвакуированного в Тбилиси.

Второй батальон занимал оборону подножья горы Марух-Баши.

Титов поставил задачу второму батальону прочно удерживать высоту а не давать противнику, расположенному на противоположной высоте, покоя ни днем ни ночью.

Но удержать этот рубеж даже без огневой активности противника очень трудно. Ведь в полном разгаре марухская зима, да такая, какой никогда не испытывали люди, не побывавшие в это время на такой высоте. В дозорах солдаты стояли и днем и ночью. И каждый солдат больше всего тратил сил на то, чтобы добраться к заставе. Титов и Коваленко видели, что солдаты, почерневшие от ветров, буквально падали с ног, многие обмораживались и даже застывали в снегу навечно.

Коваленко, который еще до войны был начальником снайперской команды, всегда при удобном случае стремился побывать на снайперских позициях.

- Илья Самсонович,- сказал Коваленко командиру полка,- разрешите на часик отлучиться.

- Выбрал время,- возразил Титов.- С твоим здоровьем только стихию покорять. Надо за ночь накопить сил для перехода в первый батальон.

Но Коваленко с тремя солдатами все же ушел на смену караула, а старшего сержанта оставил подольше обогреться. В это время разыгрался ураган. Смену часовых высылать было нельзя, так как их могло сбросить в пропасть. Всю ночь провел Титов в страшном волнении: он чувствовал себя беспомощным чем-либо помочь начальнику штаба и бойцам. И лишь утром ураган немного стих. Послали смену караула.

Но прежде чем сменить, пришлось долго разрывать огромный сугроб. Всех четырех вытащили живыми. Коваленко в эту страшную ночь, находясь под снегом, сам не замерз и не дал замерзнуть трем бойцам.

Титов дал себе слово, что если начальник штаба останется живым, он сделает ему очень серьезное внушение за самовольство. Но когда увидел его больного, худого, посиневшего, с воспаленными красными глазами, опухшими от мороза веками, запекшимися черными губами, то отказался от своего намерения, крепко обнял начальника штаба л ограничился лишь легким упреком.

В ноябре и декабре ледяной фронт стабилизировался. На Марухском направлении был создан мощный оборонительный кулак. 810-й полк был укомплектован до штатной численности за счет курсантов училищ, батальона сибиряков, а также за счет приданных частей 11-го и 12-го отдельных горнострелковых отрядов альпинистов, горно-вьючной минометной батареи 107-мм минометов. На нас начала работать авиация. Постоянным мобильным и ударным подразделением особого назначения была полковая рота автоматчиков.

Командир полка поставил задачу - не давать покоя противнику ни днем ни ночью. Для этой цели были созданы специальные отряды - группы разведчиков и автоматчиков. Заместитель командира полка по политчасти майор Кузнецов и инструктор политотдела дивизии Ковальчук много занимались подбором этих групп из числа коммунистов и комсомольцев.

И все эти группы в суровых условиях действовали постоянно, совершали отчаянные вылазки в тыл врага, не давали покоя егерям.

Особенно отличалась рота автоматчиков. Везде, где складывалось опасное положение, где надо было быстро ликвидировать прорыв, отбросить просочившегося в нашу оборону врага, произвести дальнюю глубокую разведку или поставить надежное боевое охранение,- направлялась она. Возглавляли роту смелые офицеры - лейтенант Авдей Андреевич Дудин и замполит лейтенант Андрей Николаевич Гаевскнй.

Когда в горах наступила зима, с большими снегопадами и сильными ураганами, рота автоматчиков изменила свою тактику. Командование полка превратило ее в отряд, на который возлагались большие задачи в обороне.

Под натиском полка немцы вынуждены были уйти с южной седловины Марухского перевала на северную. Чтобы удержать эту позицию, полк выставлял заставы.

В одну из таких застав был послан отряд автоматчиков в количестве 26 бойцов во главе с лейтенантом Девятьяровым и замполитом лейтенантом Гаевским.

Мороз давил все сильнее. Пушечным эхом раздавался треск ледника. Словно свинцовой пеленой окутаны шапки вершин. Огромными хлопьями, которых не встретишь на равнине, валил снег. Периодически со страшной силой из-за хребта вырывался ураган, и в одно мгновение наступала кромешная тьма. Бойцы коченели. Казалось, спасенья нет никакого. Они залезали в ледяные пещеры и щели, сооружали из камней перекрытия.

В одной из таких ледяных нор рядом с трупом замерзшего неделю назад солдата, тесно прижавшись друг к другу, лежали Гаевский, Девятьяров и один боец. Наверху с адским шумом ревел буран, а в ледяном мешке от собственного дыхания "потеплело", текли струйки воды... Но от этого было не легче: деревенело тело, одежда обрастала льдом, который они тут же откалывали руками.

Так, словно вечность, прошла ночь. Чтобы вырваться из "ледяного склепа", пришлось автоматом пробивать лед я вытолкнуть одного, а он, расчистив снег, вытащил остальных двоих.

Стояла зловещая тишина, все было покрыто снегом, толщина которого достигала нескольких метров.

- Остались мы живы потому,- вспоминает Гаевский,- что нас обнаружили бойцы из спасательной службы, которых прислал командир отряда лейтенант Дудин. Они принесли с собой теплое обмундирование. С трудом отрывали из-под толщи снега полуживых бойцов, одевали на них полушубки и валенки. Но не всех удалось спасти. Восьмерых извлекли замерзшими. Там мы их и похоронили.

Зима становилась все суровее. Однако оборона Марухского перевала не ослабевала. Боевые действия проводились мелкими группами: начеку стояли заставы, отряды автоматчиков совершали переходы через перевал, делали смелые вылазки в тыл вражеских войск.

Жили бойцы в землянках, в которых почти постоянно горели костры. В "старшинской" землянке жили старшина отряда Фатих Измаилович Баязитов и командир взвода лейтенант Подопригора. По душе солдатам приходилась команда старшины: "Получать продукты!" И всегда здесь слышался шум и веселье. Питание в это время наладилось.

Не только бойцы транспортных подразделений, но и местное население - грузины, абхазцы, аджарцы и сланы - вьюками на мулах и ишаках доставляли на перевалы боеприпасы, теплую одежду, продовольствие. Проводник 810-го полка Цалани получил правительственную награду. И не только Цалани, но и все проводники - эти сильные и смелые люди - проявили себя настоящими героями.

Многие жители маленького сванского селения Адзагара, что приютилось у подножия высокого Домбая, веками испытывали суеверный страх перед грозными силами природы. Они не ходили к хребту зимой, так как в это время на нем, но суеверной традиции, беснуются злые духи. Адзагарцы даже избегали смотреть в его сторону. Но когда на Домбай-Ульгене неожиданно появились фашисты, горцы смело повели советские войска на хребет.

Всегда оживленно было в "комиссарской землянке". Здесь находился замполит отряда Гаевский вместе с лейтенантом Шабуниным. Сюда приносили бойцы свои радости и печали, собирались помечтать о будущем, забегали перед уходом на боевое задание. Иногда через проводников получали газету, чаще всего "Советскую Абхазию". Бойцы читали ее много раз, зачитывали буквально до дыр. Когда же газет не было, читали личные письма, которые хотя и редко, но все же доставлялись бойцам. Письма шли из Сибири и Поволжья, Армении и Азербайджана, Грузии и Южной Осетии, Дагестана и Средней Азии. И хотя каждое письмо адресовалось одному бойцу и описывались в нем личные, семейные дела, читалось оно чаще всего вслух и было дорого каждому - от него как бы слышался аромат родного края, тепло рук матери, жены, дочери, сына. Письма давали хороший повод для задушевных разговоров, для бесед о положении в тылу и на фронте, о долге, верности, счастье. И какими грустными и молчаливыми были тогда те бойцы, которые не получали писем из родных мест, оккупированных врагом.

Отряд автоматчиков был многоязычный, состоял из разных национальностей. Среди бойцов сложилась крепкая, закаленная в боях интернациональная дружба. Жили все, как родные братья. В часы досуга вместе пели песни. Сложили в отряде и свою песню "Меж Кавказских хребтов" и пели ее на мотив "Меж крутых бережков".

Так бодрствовали бойцы в короткие зимние дни и длинные холодные ночи. Нередко завязывались кровопролитные бои. Такой бой был в конце ноября на южном склоне перевала. Гитлеровцы попытались еще раз просочиться в Чхалтскую долину и прорваться к Сухуми. Попытка егерей обошлась им дорого и не увенчалась успехом.

После этого боя в Адзагаре полк оставил свою надежную сторожевую группу, а остальные бойцы снова возвратились на Марухский перевал.

Здесь, в заставе, отряд встретил праздник - 25-ю годовщину Великого Октября.

Командир полка получил сведения, что противник пытается перейти вершину юго-восточней горы Кара-Кая. Надо было перепроверить эти данные, "прощупать" оборону и "настроение" немцев.

В лютую декабрьскую пургу взобраться на высоту кажется просто безумием. Но обстановка заставляет идти на риск.

- Кто сможет выполнить эту задачу? - спрашивает Титов у начальника штаба.

- Автоматчики, - отвечает Коваленко.

И в это время они оба невольно посмотрели на мрачную громаду Кара-Кая, которая возвышалась над всеми соседними хребтами, упиралась мохнатой белой головой в темное небо. Оттуда докатывалось грозное эхо обвалов.

На этот раз Титов и Коваленко особенно тщательно инструктировали замполита Гаевского и начальника штаба альпинистского отряда старшего лейтенанта Губкина, которым была поручена эта боевая операция.

Долго Титов и Коваленко наблюдали в бинокль, как мучительно медленно, но уверенно, с помощью ледорубов и железных кошек карабкались автоматчики к вершине. Тонкая, растянувшаяся цепочка бойцов то исчезала за снежными валунами, то снова появлялась на спине белого великана.

Вот наконец вершина. Отсюда хорошо просматривалась вся верхняя седловина перевала, пулеметные и минометные точки, землянки противника. Разведчики заметили, что у немцев появились зенитные пулеметы, которых прежде не было.

Ночь смельчаки провели на вершине под снегом, а утром собрались идти обратно. Начала меняться погода. Зловеще гудел мрачный шпиль Кара-Кая. По гребню пробегали снежные змейки. Каждому опытному альпинисту, знавшему коварство гор, было понятно, что не миновать беды.

Через несколько минут разразилась сильная метель. Они успели скрыться за скалами и валунами, однако там их накрыла лавина. Бойцы, не раз попадавшие в лавины, научились спасать друг друга. Идя в поход, они каждому на рукав привязывали длинную темную ленту. И когда буран затихал, они по этим лентам разыскивали своих товарищей, заваленных снегом. Так было и на этот раз. Двое суток бойцы спасались от бури в ледяных "могильниках". Это было 13 декабря. День рождения замполита Гаевского чуть не стал днем смерти. Измученные, еле живые, бойцы находили в себе еще силы шутить. Боец Парфенов с лукавой иронией посматривал на флягу, которая висела на боку у Гаевского, и говорил:

- И что это вам, товарищ замполит, вздумалось родиться в такой холод. Сам бог велит сейчас выпить по чарочке.

Гаевскому ничего не оставалось, как отдать флягу со спиртом бойцам, которые тут же разделили его каждому по глотку.

Прошло шесть дней, как автоматчики вышли на задание, но никаких вестей от них не было. Титов и Коваленко нервничали. Им было ясно, что автоматчики погибли. Трудно представить себе, чтобы в такой ураган люди могли выжить в горах.

И вдруг автоматчики воскресли из мертвых. Они шли цепочкой по затвердевшему снегу. Одежда их превратилась в лохмотья. Обросшие, похудевшие от голода и изнуряющего холода, с обмороженными руками, они еле передвигали ноги, все же гордые от того, что в такую страшную стужу покорили Кара-Кай и выполнили ответственное задание.

Тепло и сердечно их встретили боевые товарищи и командование полка.

- Спасибо, - говорил Титов и восторженно жал всем руки. - Вы и смерть свою победили, не только стихию. Поэтому я с превеликим удовольствием вручу каждому из вас награду. Я уже думал, что она будет посмертной.

- Им следует еще присвоить звания мастеров спорта,- вставил майор Кузнецов.- Вряд ли кто из самых отчаянных альпинистов в мирное время покорял эту высоту в такую пургу.

- Нет,- пошутил ПНШ-2 Глухов,- они ведь время не выдержали, задержались на хребте больше положенного.

- У нас была уважительная причина,- ответил на шутку автоматчик Парфенов.- Мы на вершине справляли день рождения замполита Гаевского, да еще со спиртом...

Майор Титов смотрел и не мог насмотреться на своих ребят. Он восхищался их подвигом и думал, глядя на них, что у молодости силы неисчерпаемые: стоило этим смертельно уставшим ребятам немного отдохнуть в теплой землянке, как они все повеселели, раздавались их шутки и смех.

Вслух он сказал:

- Во всяком случае, вы заслужили хороший отдых. Я готов выполнить, как пушкинская золотая рыбка, любую вашу просьбу.

- Есть одна-единственная,- поспешно сказал один из автоматчиков.

- Интересно, какая? - с любопытством спросил Титов.

- Дайте нам в роту хотя бы на недельку "Подснежника".

- А, вот, оказывается, чего захотели. Хорошо. Разрешаю.

Майор Титов на этот раз собрал всех, командиров, которые прямо или косвенно были связаны с обеспечением быта защитников перевала.

- Каждому из вас,- сказал он,- совершенно ясно, что в эти дни успех защиты перевалов прежде всего зависят от того, как мы сумеем организовать свой быт. Думаю, что не будет преувеличением, если я скажу, что сейчас главный враг - стихия. Некоторые командиры находятся сейчас в плену стихии и готовы всякую расхлябанность относить на счет наших специфических условий. И совершенно правильно отмечается это в приказе штаба дивизии.

Заместитель командира полка по политической части майор Кузнецов огласил приказ:

"За последнее время некоторые командиры частей понизили требовательность к подчиненным в отношении соблюдения воинского вида и дисциплины, в результате чего личный состав ходит без поясов, с оторванными хлястиками, без пуговиц, небритые, нестриженные. Внешний вид бойца и командира очень плохой. Бойцы и младшие командиры не приветствуют начсостав, полученного приказания не повторяют, об исполнении не докладывают.

Командир дивизии приказал:

1. Командирам частей потребовать от всего личного состава соблюдения образцового внешнего вида. Пояс носить только поверх одежды. Привести в порядок обмундирование и одежду личного состава, хлястики и пуговицы пришить.

2. Потребовать от всего личного состава точного выполнения строевого устава пехоты в отношении приветствия, повторения полученного приказания и о докладе после выполнения. Изучить СУП - ст.ст. 22, 23, 24.

3. Личный состав немедленно побрить и постричь и в дальнейшем не допускать такого положения, когда боец из молодого превращается в девяностолетнего старика.

4. Немедленно дать заявки на недостающие ножницы, бритвы и машинки для стрижки.

Всех, нарушающих форму одежды и внешний вид, а также невыполняющих строевой устав пехоты, строго наказывать.

О принятых мероприятиях и исполнении приказания донести в штадив.

Начальник штаба 394-й стр. дивизии майор Жашко.

Начальник 4-го отделения тех. пнт. 2-го ранга Савельев".

Разговор по приказу был недолгим и конкретным: ведь почти в каждом подразделении имелись нарушения, последствия которых сваливались на стихию.

А когда все вышли из землянки, услышали протяжный гул немецкого самолета.

- Снова "Фокке-вульф",- задрав вверх голову, сказал Коваленко.- Ну и точный, гад, хоть часы сверяй!

Никто на это не обратил внимания, так как все уже привыкли, что "рама", словно по расписанию, каждый день рыскает над перевалом, высматривает, шпионит, иногда сбросит две-три бомбы и возвращается обратно по привычному маршруту.

Вдруг шум авиационных моторов усилился, и все сначала отчетливо услышали знакомый стрекот "кукурузников", а затем увидели четыре маленьких самолетика с красными звездами на зеленых крыльях. Они шли один за другим по ущелью так низко, что того и гляди зацепятся за верхушки деревьев. Снегу было так много, что сосны, потонувшие в нем, казались маленькими, игрушечными. Приземлиться на крошечном аэродромчике было не только рискованно, а просто невозможно. Поэтому, сделав разворот, "кукурузники" сбросили мешки и ящики с продовольствием и взяли курс на Сухуми. В это время из-за облаков с ревом вырвался немецкий бомбардировщик и длинными пулеметными очередями полоснул по нашим самолетам. Они, безоружные, хотя и юркие, рванулись в разные стороны. Бомбардировщик заметался в злобной ярости, пронизывая Марухское ущелье густыми очередями трассирующих пуль. Затем, удачно выйдя из-за облаков, бросился преследовать один из четырех самолетиков. Тот мгновенно пошел на посадку и плюхнулся в снежный сугроб...

Ошеломленные командиры и солдаты, наблюдавшие за поединком, словно по команде бросились от землянки штаба полка туда, где висел в воздухе столб снежной пыли.

У-2, распластавшись, лежал на снегу. Но, странное дело, людей не было. Оказалось, что при капотировании самолета летчики выпали из кабины и провалились здесь же в глубокий, рыхлый сугроб. Их быстро отрыли. Оба оказались командирами.

- Вы родились в рубашке,-шутил начфин Цветков, принявший активное участие в раскопках.- С такой высоты сделали сальто-мортале и отделались легкими царапинами.

Когда летчиков привели в землянку командира полка, то здесь произошла неожиданная и очень теплая встреча. В высоком лейтенанте с черной шевелюрой Титов узнал того летчика, который по заданию Леселидзе доставил его из Сухуми на перевал.

- Вот так встреча!.. Только гора с горой не сходятся,- пожимая руки летчикам, говорил Титов,- а вояки всегда сойдутся.

И, обнимая лейтенанта, добавил:

- В прошлый раз мы приземлились с вами "как-нибудь", а сейчас вытащили вас из снега "кое-как".

Лейтенант засмеялся.

Когда летчики обогрелись, Титов выделил им в помощь команду в составе 25 человек, чтобы вытащить самолет и транспортировать его на аэродромчик, который к этому времени был уже расчищен.

В ущелье быстро надвигались сумерки, хотя на западных вершинах, покрытых белой пеленой снега, еще пламенели бледно-розовые краски, отблески заходившего за горы солнца. Было удивительно тихо. Из-за острого шпиля выглянул щербатый диск луны, и в ее сиянии голубели стройные сосны. Под ногами скрипел снег. В чистом морозном воздухе пахло тонким ароматом хвои. Титов и Коваленко, возвращаясь к штабу, шли медленно и наслаждались этой поразительной тишиной и гармонией ночных красок. У них было лирически торжественное настроение, какое бывает у человека в канув Нового года.

- Красотища-то какая, черт побери! - прервал молчание Титов.- Марухские белые ночи. Здесь не воевать, а курорты строить надо.

- А осень здесь какая,- поддержал разговор Коваленко,- особенно в Теберде, Домбае. Ничего красивее в жизни я не видел!

- Обожди, Федор Захарович, одолеем врага, приедем когда-нибудь с внуками отдыхать в эти горные края.

В Марухском ущелье были построены хорошие склады, в которых имелось в достатке и продовольствие и одежда. Всему личному составу было выдано добротное зимнее обмундирование. Были решены вопросы питания. Еще в конце октября из Сухуми на самолетах была переброшена полевая хлебопекарня и целое отделение пекарей. Пекарня была быстро установлена в лесу. Здесь уже был сооружен склад - землянка для хранения муки. Организован поднос дров и воды. И хотя эта пекарня и не в состоянии была обеспечить суточную потребность полка хлебом, все же через день бойцы получали свежий, мягкий хлеб. И тот день, когда впервые за четыре месяца солдаты получили вместо мерзлых сухарей мягкий, даже теплый хлеб, стал большим праздником.

В подразделениях готовились горячие обеды, каждому бойцу выдавалось в сутки по 100 граммов водки, а разведчики и автоматчики получали еще шоколад. Солдаты в караулах имели при себе химические шашки, с помощью которых нагревалась в резиновых грелках вода, которая помогала бойцам переносить стужу и метель.

Важнейшим событием в жизни защитников перевала явилось строительство бани. Маленькое неказистое деревянное здание прилепилось в глубине ущелья, у самой реки; сверху оно было завалено снегом и не просматривалось вражескими самолетами.

Огромная роль во всем этом неимоверно трудном строительстве принадлежит командиру хозвзвода старшему лейтенанту Г. Ф. Стефанчуку, человеку решительному, обладающему большими организаторскими способностями.

Командование полка и особенно беспокойный замполит майор Кузнецов позаботились и о том, чтобы люди, заброшенные войной в поднебесья, отрезанные от мира цепью гор, ледников, могли с пользой коротать время в длинные декабрьские вечера. В полку сохранился музвзвод, которым командовал лейтенант Наумов. В большинстве случаев он выполнял далеко не музыкальные обязанности: бойцы взвода принимали па аэродроме самолеты, топили баню и помогали выпекать хлеб, расчищали снег и подносили продовольствие. А в тихие и спокойные вечера они веселили души людей. При штабе полка в те дни родилась художественная самодеятельность. Основным ядром этого коллектива были баянист Долголенко, оружейный мастер Фетисов, старшина Чесноков, красноармеец Дмитрий Балагура, старшина Николай Гольцев, лейтенанты Наумов, Гаевский и многие и многие другие.

Программу концертов они составляли сами. В этом самодеятельном коллективе были собраны разные по возрасту и профессии люди, но все одаренные, умеющие играть, петь или танцевать, сочинять стихи и злободневные сатирические куплеты.

Концерты пользовались огромной популярностью. Всегда, когда бойцы из батальонов спускались в ущелье, чтобы помыться в бане или получить продовольствие, и оставались здесь на ночь, они считали большим счастьем побывать на концерте.

Участники боев рассказывали нам об одном таком концерте. Штабная землянка до отказа была забита. Все стояли, тесно прижавшись друг к другу. Невысокий настил служил сценой. Выходит, как заправский конферансье, Николай Романович Гольцев.

- Сегодня, как всегда,- объявляет Гольцев,- нашу программу открывает Подснежник - Николай Долголенко.

Все восторженно встречают баяниста, о котором в подразделениях рассказывают целые легенды. Восемнадцатилетний юноша, худенький, застенчивый, быстро провел пальцами по клавишам и полилась по огрубевшим солдатским сердцам строгая мелодия песни:

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна,
Идет война народная,
Священная война...

Потом в "зале" расцветают улыбки, и душа поет вместе с баяном:

Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч,
Ты говорила, что не забудешь
Милых и ласковых встреч.

Долго не отпускали со сцены баяниста.

Доморощенный конферансье снова вступает в свои права.

- Расскажу я вам,- говорит Гольцев,- одну притчу о Гитлере. Будучи в Риме, посетил он однажды национальный музей. В одном из залов увидел черного с бакенбардами человека в красной рубашке.

- Кто это такой? - полюбопытствовал Гитлер.

- Гарибальди! Народный герой Италии,- разъяснила экскурсовод.

- Гарибальди? Что-то не слыхал такого,- откровенно сказал Гитлер и тут же спросил: - А почему он в красной рубашке?

Экскурсовод сказала:

- Красную рубашку герой надевал на случай ранения, чтобы кровь его, слившись с цветом рубашки, не была видна солдатам, а значит, и их моральный дух в таком случае не будет подорван.

- О! Здорово придумал, - говорит Гитлер. - Значит, я тоже правильно поступил, что надел желтые штаны, когда начал войну против Советского Союза, Солдаты хохотали до слез...

Отряды полковой роты автоматчиков жили в деревянных будках, прилепившихся возле скал. Часто во время метелей и буранов их засыпало снегом.

В центре отряда автоматчиков стоял "штабной" домик, в котором жили командир роты старший лейтенант Дуди я и командир взвода Девятьяров. Отсюда шли боевые задания, сюда заходили утомленные автоматчики с докладом о их выполнении. Особой популярностью и авторитетом пользовался командир роты автоматчиков Авдей Андреевич Дудин. Ему было тогда 24 года, но он имел уже опыт и прочные военные знания, мог свободно ориентироваться в любой обстановке. Это человек сибирской закалки (родом он из Новосибирской области), спокойный, уравновешенный, выносливый и смелый.

Ему верили бойцы и любили за простоту, скромность и храбрость. Сам с группой не раз ходил он на ответственные задания, и в бою вел себя бесстрашно.

Своеобразной ленинской комнатой был "комиссарский" домик замполита Гаевского.

Здесь проводились партийные и комсомольские собрания, Самые смелые и отважные бойцы, проявившие себя в боях, принимались в партию и комсомол.

Особенным праздником автоматчики считали те дни, когда у них находился Подснежник со своим неразлучным баяном. Командир полка Титов не забыл своего обещания и прислал Долголенко на десять дней к автоматчикам.

- Затяни, Коля, для начала нашу родную, автоматную,- сказал Гаевский.

И такая близкая всем песня, поддержанная молодыми голосами автоматчиков, росла и ширилась в землянке, гудела, как снежная лавина:

Меж кавказских хребтов,
За Марухой-горой,
В бой ходил на врагов
Наш боец молодой...

Когда песня умолкла, какой-то боец из новеньких спросил Долголенко:

- А почему тебя все называют Подснежник?

Гаевский уже рассказывал бойцам об этой истории, но сейчас, когда тот, о ком шла речь, был здесь, он тоже попросил:

- Давай, Коля, расскажи. Это всем интересно... Долголенко не любил вспоминать, не хотел казаться мучеником стихии. Но просьбу замполита Гаевского и его ребят он уважил.

- Меня, бывшего курсанта третьего Орджоникидзевского военного пехотного училища, - начал рассказ Долголенко, -направили в 11-й горнострелковый отряд. Я обучился в этом отряде альпинистскому делу за два месяца. Получили мы в ноябре приказ двигаться к Наурскому перевалу, на смену третьему батальону 810-го полка.

Шли мы по трудной горной тропе. На третьи сутки пути нам дали возможность до утра отдохнуть. Легли мы спать на плащ-палатках, укрылись тоже плащ-палатками, а одеты были в шинели, шапки-ушанки. На ногах ботинки альпинистские с шипами.

И вот стали нас на рассвете будить командиры, а мы не можем сбросить с себя плащ-палатки, смотрим друг на друга и смеемся. Каждый из нас пухлый. Лицо надутое, как стеклянное, под глазами мешки водянистые. Никак не поймем, в чем дело? А командиры говорят, что это "горная болезнь", что через 4-5 часов все пройдет: мы видим, что они и сами такие же.

Подул холодный ветер со снегом, ноги у нас мерзнут. Нам всем выдали валенки. Мы с радостью их надели на ноги и пошли дальше. Добрались до подножья Наура.

В отряде нашем вышло все продовольствие. Сначала получили мы по сухарику, а потом и того не стало. Люди истощали. Отряд терпел голод и холод. При передвижении солдат в боевое охранение и из боевого охранения некоторые наши бойцы попадали под снежные обвалы; просто соскользнет со скалы и только услышишь протяжное "а-а-а-а" и со страху глаза закроешь, помочь уже нечем, и не найдешь его в этих пропастях.

На шестой день, а он выдался солнечный, мы услышали гул самолета. Затем он дал круг над расположением отряда, снизился. Смотрим, открылась дверка, и полетели вниз мешки с сухарями и сахарным песком. Часть мешков упала в район расположения отряда, а часть пролетела дальше и упала метров на триста ниже.

Сахар и сухари разделены были всем поровну - на первый раз нам дали по два или по три сухаря и граммов по 70 или по 100 сахару; не могли отыскать двух мешков сухарей и мешок сахару, которые упали ниже.

Отправились мы как-то с поручением в штаб. Шла с нами группа раненых во главе с лейтенантом И. И. Горовым (Иван Иванович Горовой, проживающий ныне в г. Белая Церковь Киевской области, подтверждает эти факты). Дали нам па дорогу паек па двое суток, и мы рано утром отправились в трудный поход. К ночи, в общем, добрались на перевал Аданге. на котором находилась одна рота 810-го полка. Между прочим, на этом перевале немцев не было, а наша рота почему-то находилась.

Ночью пришел приказ роте спуститься к штабу 810-го полка. Мы обрадовались, что хоть не одним нам придется идти на спуск. Когда начался спуск, мы уже вышли из снежных тоннелей, и снегу на уклоне было меньше, по все же выше груди и даже на уровне с плечами было. В общем, шли по одному, приблизительно на 10-15 метров друг от друга. День был солнечный, и снег ослеплял до такой степени, что глаза резало, будто смотришь на электросварку. Впереди шла рота, а мы ждали, чтобы была дистанция побольше. Потом пошли и мы.

Спускаемся метров двести или триста, и вдруг слышу какой-то отдаленный шум, а затем протяжный крик:

- Обв-а-а-л!!!

И не успел я назад повернуть голову, как на меня налетела снежная буря и потащила вниз.

Ну точно как в сказке про Змея Горыныча... Помню, что летел я через валуны, бугры и деревья, переворачивался в разных положениях, кидало меня в разные стороны, как щепку, а затем мгновенно лавина остановилась и так заскрипела, как будто кто-то сдавил сверхмощным прессом.

Сколько я летел вниз - не помню. Но когда я остановился, пришла мысль попробовать подняться. Я почувствовал, что положение моего тела самое невероятное: ноги - на спине, руки - на отлете в разные стороны. Попробовал грудью подняться - не выходит. Хотел одну руку к себе поджать - не получается, другую - ни с места. Ноги тоже не могу выпрямить, как будто они залиты свинцом. Тогда я решил усиленно дышать ртом, чтобы снег возле лица оттаял. Напрасно. И последнее, что осталось - звать на помощь. Я начал издавать какие-то звуки, но они показались такими глухими, как будто я сижу в деревянной бочке, накрытой двумя или тремя теплыми одеялами. Я понял, что мой сигнал о помощи настолько слаб и беспомощен, что дальше меня самого он не идет.

Все это произошло в одну секунду. И я потерял сознание.

На этом бы бесславно окончилась моя жизнь в восемнадцать лет, если бы не пришли на помощь боевые товарищи.

Была, оказывается, подана тревога ракетами и автоматными очередями, и штаб полка выслал группу из спасательной службы. Они принялись за поиски погребенных под снегом.

Попеки были трудными. Ведь раскапывать сотни тысяч тонн снега, принесенного лавиной - это все равно что искать иголку в огромном стогу сена.

Оказалось, что обвал, который захватил меня, был в этом месте последним, поэтому все те, кто двигался сзади нас, остались живы. Они тоже включились в поиски. А искали единственным путем: с помощью длинной палки, которой прощупывали снег. Так и меня нашли. Палка наткнулась на руку. Затем проткнули этой же палкой снег рядом, а она беспрепятственно пошла глубже. Снова - в старое отверстие: что-то мягкое. Это была кисть руки.

Когда меня откопали, лежал я на спине, на автомате, исчез один рукав полушубка вместе с плащ-палаткой, которую, помню, я держал в руке. Валенки так были забиты спрессованным снегом, что невозможно было их снять, пришлось разрезать. Но все это проделали уже тогда, когда поднесли меня к подножью перевала, где был пункт спасательной службы. Когда я впервые открыл глаза, то не понял, что со мной произошло,- сознание полностью еще ко мне не вернулось. Мне дали выпить водки целый стакан. Вскоре я пришел в сознание и во всех деталях вспомнил, что случилось.

Из нашего отряда под обвал попало всего 18 человек, из них 6 откопали, а остальные погибли, в том числе и начальник артиллерии полка старший лейтенант Зиновьев Федор Кириллович. Меня отправили в санчасть 810-го полка с обморожением пальцев рук, ног и затылка.

И вот лежал я там весь в бинтах, скучал по товарищам из своего 11-го горнострелкового отряда. Однажды из землянки артснабжения я услышал звук баяна. Я попросил врача капитана Хучуа принести мне баян. Когда я заиграл, все были в восторге, кроме меня. Я убедился, что пальцы очень плохо меня слушались, и я боялся, что не смогу играть по-настоящему. Люди на перевале настолько стосковались, что баян в моих руках стал огромным событием. Весть об этом дошла до штаба полка. Меня вызвал командир полка майор Титов и замполит майор Кузнецов. Они прослушали мою игру, и тогда Титов сказал:

- С этого дня, дорогой наш Подснежник, ты будешь солдатом 810-го полка. Зачисляю тебя в комендантский взвод.

- Как только поправятся твои пальцы, сынок,- добавил Кузнецов,- баян будет твоим вторым оружием. Станешь поддерживать боевой дух солдат, а это очень важно здесь, в горах.

- А как же мне быть с моим отрядом? - забеспокоился я.

- Ничего, - засмеялся Титов, - мы пошлем им на тебя "похоронную".

Позже я узнал, что между командиром 11-го горнострелкового отряда и Титовым были из-за меня какие-то споры, но Титов победил. Итак я, в общем, с его легкой руки стал иметь это прозвище "Подснежник".

Морозы и метели на перевале усиливались. Постоянно шли бои местного значения. В декабре началось наступление наших войск на Грозненском направлении. Разведка доносила, что горнострелковые части врага, окопавшиеся на перевалах, подозрительно притихли.

Командующий 46-й армией приказал захватить на Марухском перевале контрольного пленного, чтобы выяснить замыслы врага. Штабом группы войск Марухского направления был тщательно разработан план захвата "языка". Для этой цели создано пять групп по 25-35 человек: две левые разведгруппы из альпинистов, две правые и центральная разведгруппы - от 810-го полка. Основную роль должна играть центральная нападающая группа во главе с ПНШ-2 по разведке лейтенантом Глуховым. В эту группу входило 35 человек из добровольцев-разведчиков и автоматчиков. Левые и правые группы - сковывающие, им предстояло отвлечь внимание противника своими боевыми действиями. А в это время центральная группа под командованием лейтенанта Глухова с боем врывается в расположение противника, захватывает пленного и возвращается в полк.

К сожалению, эта исключительно ответственная операция была безуспешной. Боевые разведывательные группы возвратились без потерь и ни с чем. Центральная же разведывательная группа проникла в глубь обороны врага и попала в огневой мешок. Вражеское кольцо замкнулось. Разведчики сражались до последнего патрона. Двое суток слышалась стрельба, а затем затихла. Никто из 35 человек этой разведгруппы в полк не вернулся.

Несколько дней судьба этих людей не была известна. Но затем, как вспоминает начальник штаба полка майор Коваленко, кое-что начало проясняться. Возвратился один младший лейтенант (фамилия его неизвестна), находившийся в центральной группе. Он рассказал некоторые детали этой трагедии. По его словам, лейтенант Глухов вел себя особенно смело и решительно. В неравном бою он в упор убил немецкого капитана, но вскоре немцы смертельно ранили его самого. Ординарец перевязывал раны умирающему лейтенанту. В это время и схватили его егеря. Глухов уже был мертв.

Немцы не могли ему простить убийство капитана. И когда за перевалом его хоронили, то в отместку у мертвого лейтенанта Глухова и у живого ординарца палачи отрезали головы и положили их на могилу своего капитана.

Больше ничего тогда не было известно. Кое-что стало проясняться лишь двадцать лет спустя.

Вы, читатель, помните в первой книге разговор с разведчиком Подкопаевым, который был в этой центральной разведгруппе. Он говорит, что наши бойцы честно выполнили свой последний воинский долг.

Очень заинтересовал также рассказ альпиниста Павлотоса. Помните, он вместе со своими товарищами летом 1959 года нашел на перевале полуистлевшую патронную сумку, в которой хранилась предсмертная записка с несколькими подписями. Оказывается, эти солдаты были в центральной разведывательной группе, они погибли в неравном бою. Немцы надругались над их трупами: отрезали головы, надели их на шесты и выставили на снегу для устрашения. Уже сам этот факт говорит о том, что наши разведчики, как и лейтенант Глухов, дорого отдали свои жизни, бились с немцами так, что те даже мертвых не могли оставить в покое.

Более подробные данные нам удалось разыскать об одном из тех, кто упоминается в "записке", - Вараздате Саркисяне.

Под запиской стояли фамилии: "Мосуладзе, Аргвадзе А., Чихинадзе С. Ч., Ревазашвили, Микадзе, Джанджгава, Закаришвили, Джалагания, Саркисян, Тусенян, Девадзе".

"Кто они? Какова их судьба? Может быть, кто из них остался в живых - пусть откликнется и раскроет эту тайну",- обращались мы к читателям.

И вот откликнулся Самвел Вартанович Вартанян, бывший боец, ныне ветврач совхоза "Балтрабочий" на Ставрополье.

- Это мои товарищи, выпускники Сухумского военного училища,- заявил он и показал пожелтевший от времени маленький блокнотик, где значились многие из указанных фамилий. Этими адресами обменивались курсанты в последние минуты расставания.

Самвел Вартанович связал нас со своими друзьями по училищу Григорием Калтахчяном и Левоном Крымляном. Один из них живет в Армении, а второй в Сухуми.

Они и рассказали нам об участии Сухумского военного училища в боях на Марухском перевале.

Разноязычная молодежь Кавказа училась искусству побеждать врага в Сухумском военном училище. Оно развернулось по штату военного времени, готовило и выпускало лейтенантов по сокращенной, шестимесячной программе, учебное время было уплотнено до предела: занятия проходили но 13-16 часов в день.

Вскоре курсанты были аттестованы лейтенантами. В ожидании приказа они отращивали волосы и предвкушали радость выпускного вечера, когда наденут парадную офицерскую форму с двумя кубиками на окаймленных золотом петлицах.

Но вечера такого не было. Не дождавшись приказа о присвоении офицерских званий, все училище получило боевой приказ выйти на Марухский перевал. Этого требовала военная обстановка. Вместо ожидаемых двух лейтенантских кубиков, курсанты получили удостоверения, в которых значилось:

"...Выдано... в том, что он является курсантом Сухумского пехотного училища. Действительно по 31 декабря 1942 г."

Большинство шли на перевалы солдатами. Правда, старший сержант Вараздат Саркисян, который в училище был помкомвзвода, назначен командиром пулеметного взвода 810-го полка.

В его взвод, как в училище, так и здесь, на перевале, входил Самвел Вартанян, Григорий Калтахчян, С. Ч. Чихинадзе. Вот почему они помнят все детали о своем боевом друге и командире.

- У меня сохранились в памяти,-говорит Самвел Вартанян,- все эпизоды боев на Марухском перевале нашего пулеметного взвода под командованием Вараздата Саркисяна, Но особенно памятен последний для Вараздата бой... Это случилось в конце декабря. Старший сержант Саркисян стал отбирать в нашем взводе добровольцев для проведения разведки боем. Пожелали идти все, однако он взял Калтахчяна, Чихинадзе, Девадзе, меня и других. Поставил задачу на разведку боем. При этом сказал, что боевое задание особо ответственное, полученное из штаба полка. Готовились сутки. Группа наша проникла через "Волчьи ворота" в расположение противника, сняла вражеский караул, обойдя с севера Малый ледник, зацепилась за склоны высоты, господствующей над южным и северным ледниками. Противник нас обнаружил. Завязался бой. Бил по нас вражеский пулемет. Чихинадзе заглушил его гранатой. Вечерело. Решили посменно отдыхать в отвоеванной немецкой землянке. Пулемет оказался отечественным, с двумя лентами патронов. Нашлись кое-какие продукты. Ночью поднялась метель. Утром, откапывая из-под снега своих, двое солдат сорвались и с грохотом полетели в пропасть. У третьего - Калтахчяна - оказались сильно обморожены ноги. Командир взвода Саркисян приказал мне спустить Калтахчяна вниз, сдать в санчасть и доложить в полк, что первая часть боевого задания выполнена, что Малый ледник пройден, разведка продолжается к Большому леднику.

Я с огромным трудом тащил на себе больного друга и видел, как разведчики моего взвода штурмуют высоту, слышал взрывы гранат на вершине.

Уже не помню, как мы с Калтахчяном успели проскочить "Волчьи ворота", но тут же убедились, что кольцо контратакующего врага замкнулось за нашими разведчиками.

Через несколько дней мы узнали о геройской гибели разведчиков и надругательстве фашистских палачей над их трупами.

Вот, видимо, в эту критическую минуту и родилась записка, которая увековечила намять Вараздата Саркисяна и его боевых друзей...

С особым чувством вспоминает Вараздата Григорий Калтахчян:

-Только случайно я не разделил печальную участь своего друга Вараздата. Когда я обморозил ноги, я не хотел уходить от друзей. Но Вараздат приказал спускаться вниз и поручил Самвелу Вартаняну сопровождать меня. Им обоим я и обязан своей жизнью.

Прошло 24 года, но я и сейчас вижу, как живого, Вараздата, коренастого, широкоплечего, волевого человека заботливого друга.

И я, и Самвел Вартанян, и Левом Крымлян, и Вараздат Саркисян были в одном взводе и дружили настоящей мужской фронтовой дружбой. Вараздат среди нас выделялся дисциплиной, общей подготовкой, твердостью характера, лучше нас владел русским языком. До войны некоторое время жил в Ростове, перед войной вернулся в родную Армению (село Азатек Азизбековского района). Был учителем русского языка, затем работником райвоенкомата. Оттуда и ушел добровольно в Сухумское училище.

Вараздат всем своим существом любил Родину. По каждому его шагу, мы, его близкие друзья, чувствовали, что он одолеет любые трудности, и на поле боя, не жалея себя, будет среди героев первым. За бескорыстие, боевое рвение, умелое руководство взводом в бою он неоднократно отмечался командованием. Воинская дисциплина для него была законом жизни. Малейшее нарушение он не прощал даже самым близким друзьям, строго взыскивал, особенно в боевой обстановке...

Левон Крымлян в декабре был в другом подразделении, но и до него дошла тогда весть о трагической гибели Вараздата и его взвода. То, что вспоминает Крымлян, не расходится с рассказом Вартаняна и Калтахчяна.

Левон вспоминает, что Вараздат часто рассказывал ему о родном брате Семене, который якобы тоже воевал на Кавказе в должности комиссара полка, он гордился братом и писал ему письма.

Хорошо было бы найти брата! И вскоре такая возможность представилась. Мы встретились в Пятигорске с полковником в отставке Семеном Мкртычевичем Саркисяном, который живет сейчас в Москве и приехал на курорт лечить своп старые раны.

У Крымляна отличная память! В те дни, когда Вараздат Саркисян сражался на перевалах, его старший брат Семен, начальник политотдела 808-й стрелковой дивизии, воевал в этих же горах Кавказа. И враг у них был один и тот же - 1-я горнострелковая дивизия "Эдельвейс".

Оказывается, что полковник вот уже двадцать с лишним лет тщетно ищет следы воевавшего на Марухском перевале брата Вараздата и не может найти.

Он хранил при себе солдатский треугольник со штампом полевой почты 4151 (это и есть 810-й полк), а в нем коротенькое письмо, датированное 14 декабря 1942 года. "Марперевал под замком. Ледники усеиваются костьми фашистов. Писать некогда. Воюем. Крепитесь, наступает перелом..."

На этом нить оборвалась...

Где Вараздат? Что с ним? Никаких известий не было ни Семену, ни домой, где жили в страшной тревоге отец Мкртыч Саркисович, мать Амаспиур Акоповна и сестренка Аракси.

Однажды пришло извещение от командования 810-го полка. Его получила Аракси. Сама оплакивала гибель брата, но родителям извещения не показала, боясь, что старики не выдержат такого горя. Скрыла это и от брата Семена.

И лишь после войны, когда встретилась с Семеном, призналась ему во всем, но показать извещение не смогла: запамятовала, куда его дела.

Семен заново начал розыски и в 1954 году получил из архива Министерства обороны письмо, в котором было сказано: "Старший сержант Саркисян Вараздат Мкртычевич значится в списке пропавших без вести".

Убитые горем старики и верили этому сообщению и не верили.

- Вараздат погиб в бою,- соглашался отец.

- А где его могила? - всегда спрашивала мать. И снова перечитывали краткие письма, как будто там, между строк, можно узнать тайну его гибели.

Семен нашел письма брата, которые он писал своему другу, односельчанину Авану. Но и здесь нет разгадки, хотя ярко видно настроение и боевой дух Вараздата. Вот что он писал Авану с Марухского перевала 20 сентября 1942 года:

"Я утаиваю от родителей то, что смогу сказать тебе. На поле боя люди гибнут. Может, суждено и моей груди пронзиться вражеской пулей. В бою жизнь и смерть рядом шагают. Но не об этом я думаю. Ведь если я погибну за Родину, то моя смерть окупится обильно вражеской кровью. Десять и один. Десять смертей врага и одна моя - такова цена минуты моей кончины. Долой смерть, вперед за свободу и счастье любимой Отчизны".

Как-то мать, диктуя дочери текст письма сыну, просила Вараздата взять отпуск и приехать на побывку домой. Сын в ответ матери отделался шуткой на это, а сестренке Аракси писал:

"Все матери хотят отпуска сыновьям. Война. Враг рвется на Кавказ. Воинам не до отпуска, не можем копать себе могилу. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Но вы не тужите. Успехи врага временные. Скоро взойдет солнце. Мы победим".

Все эти письма подтверждали то мнение о Вараздате, которое высказали его боевые друзья, оставшиеся в живых.

Но тем не менее с помощью полковника Саркисяна попытались еще заглянуть в архивный фонд Сухумского военного училища. А там значится: "Саркисян Вараздат Мкртычевич - курсант 3-й пульроты пулеметного батальона. Старший сержант. Помощник командира 3-го взвода. 1922 года рождения. Комсомолец. Призван Азизбековским ОВК. Армения, село Азатек. Выбыл в 394 с. д., приказ 285" (Оп. 12811, д. 15, л. 89).

Значит, сейчас нет никакого сомнения, что Саркисян Вараздат погиб в последних числах декабря при выполнении боевой задачи в центральной разведывательной группе лейтенанта Глухова.

Декабрь был снежным. Продолжался снегопад. В горах он особенный. Что-то есть в этом чуде природы - и прекрасное, и трагическое. Ночь. В таинственной тишине замерли горы. Как будто замерла и война. Белой попоной покрыты вершины скал. Из ущелья просматривается лишь кусочек неба. И вот из этой кромешной черноты срываются огромные хлопья снега. Еще миг - и воздух превращается в сплошную белую массу. Кажется, что от этих гор до самого неба ничего больше нет на свете, кроме мертвецки бледной стены. За сутки снежный покров достигает более метра. И тогда горы, почувствовав на тебе огромную тяжесть, пытаются сбросить ее. Маленький комочек снега, случайно сорвавшийся с вершины, очень быстро увеличивается в своих размерах и со страшным гулом, как смерч, обрушивается вниз, сметая на своем пути все живое я мертвое. Лавина с корнями выворачивает вековые деревья, захватывает с собой многотонные валуны и летит в ущелье с дьявольской силой. Громовое эхо раскатывается вокруг, вызывая новые обвалы. Человеку, впервые попавшему в горы, трудно бывает определить: то ли это разбушевавшаяся стихия, то ли громовые раскаты самой мощной артиллерийской канонады.

Даже в такие дни батальоны всегда были начеку. Дозорные группы второго батальона прикрывали правый фланг обороны 810-го полка до горы Марух-Баши.

В центре находились дозорные группы первого батальона.

Третий батальон оборонял Наурский перевал и частично перевал Нарзан. Он был отдален от полка. Комбат старший лейтенант Свистильниченко и комиссар Расторгуев чувствовали на себе особую ответственность. Батальонам были приданы специальные горнострелковые альпинистские отряды, которые всегда бросались туда, где надо было "заклинить" брешь, прикрыть "белые пятна" в обороне.

810-й полк оборонял также перевалы Аданге и другие, что были "на отшибе". Там находился сводный отряд во главе с заместителем командира полка по строевой части майором Кириленко. Уже как-то сложилась традиция в полку, что "майор Вперед" находился всегда там, где трудно и опасно, где был прорыв и нужна особая сила воли. Майор Смирнов, передавая полк Титову и прощаясь с ним, сказал:

- Берегите своего заместителя майора Кириленко. Он всегда вас выручит.

И Титов убедился, что это именно так. Смелый, горячий, он всегда был на передовой линии. Его больше знали солдаты, чем работники штаба полка.

Батальоны были доведены до штатной численности. Хорошо построена оборона. Впереди выдвинуты сторожевые заставы автоматчиков, ярусами расположены узлы сопротивления с ручными и станковыми пулеметами.

Майор Коваленко был доволен офицерами штаба. Особенно своим первым помощником старшим лейтенантом Ореховым. Его взяли в штаб полка со второго батальона. Поэтому он скучал по своему батальону.

Особое удовлетворение получал Орехов, когда выпадал случай посетить свой батальон.

- Все равно что побывал дома,- говорил он начальнику штаба.

Однажды Орехов доложил Титову, что в районе обороны второго батальона замечена активность противника.

- Как бы егеря не отрезали,- высказал опасение Орехов.

- Понимаю, тебе надо сходить "домой", - сказал командир полка.

- Нет. Я всерьез говорю, товарищ майор. Разрешите мне с разведчиками пробиться туда. Титов на мгновение задумался:

- Хорошо. Согласен. Только и я пойду с вами.

- Ну уж это напрасно, товарищ майор. Вы что, мне не доверяете?

- Это ты глупости говоришь.

- Поймите, сейчас очень трудно туда пробраться,- пытался уговорить командира полка Орехов.

- Как это понимать? Мне трудно, а тебе нет? В разговор вмешался Коваленко:

- Зря рисковать не следует.

- А ты по какому уставу рисковал, когда самовольно ушел в дозор и чуть было там дуба не дал,- уколол Титов начальника штаба...

На рассвете, как только белые вершины засветились под лучами солнца, из землянки вышла группа. Вместе с Титовым шел Орехов, адъютант командира полка Лепихов и автоматчик Маскин. Все они были в белых полушубках и валенках. Кроме автоматов, каждый имел при себе набор альпинистского снаряжения и снегоступы.

Тонкая корка замерзшего за ночь снега не выдерживала, и они без конца проваливались по пояс в сугробы, барахтались в них. Пришлось всем надевать снегоступы.

Шли долго, то поднимаясь на вершины, то опускаясь в ущелья. Молчали, экономя силы. Орехов, исходивший здешние тропы, чувствовал их и под снегом, а поэтому уверенно шел впереди, пробивая в снегу узкую дорожку. За ним шел Лепихов, а Титов и Маскин несколько отстали.

Неожиданно закрутил ветер, поднимая за собой облако белой пыли.

- Обв-а-а-ал! - во весь голос закричал Орехов. Но было уже поздно. Не успел Титов повернуть голову, как воздушная волна сбила его с ног, а затем с шумом налетела огромная снежная масса.

...Титов очнулся от того, что почувствовал, как резкий холодный воздух с острым запахом снега, влился в грудь. Потом очнулся, встал, удивленными глазами посмотрел вокруг. Все трое его спутников стояли в одних гимнастерках, потные, разгоряченные, взволнованные. Рядом лежала куча перелопаченного снега. Титов всем существом своим почувствовал, чем он обязан этим людям.

- Спасибо. Я рад, что вы невредимы.

- Маскина засыпало тонким слоем, - сказал Орехов, - и он сам выкарабкался. А мы с Лепиховым отделались легким испугом.

Титов чувствовал себя плохо: одежда вся была мокрая, кружилась голова, звенело в ушах, тошнило. Идти он просто не мог. Поэтому в этот раз пробиться в район обороны не удалось.

Группа немецких армий "А", выполнявших план "Эдельвейс", была остановлена войсками Закавказского фронта на линии Главного Кавказского хребта и в районе Моздока и Нальчика. На Грозненском направлении началось наступление по изгнанию немцев с Северного Кавказа.

В районе Сталинграда успешно завершено окружение крупной группировки немцев в составе 22 дивизий общей численностью свыше 300 тысяч человек с огромным количеством боевой техники и вооружения.

Войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов перешли в решительное наступление, сжимая кольцо и "вываривая" Гитлеровские дивизии в огненном "котле". Хорошие вести поступали и с других фронтов. Защитники Ленинграда своими оборонительными и наступательными операциями сковали большую группировку врага. Активные боевые действия войск Западного и Калининского фронтов заставили немецких генералов срочно просить подкрепления из Западной Европы.

Все эти сообщения с огромным вниманием выслушивали бойцы. Майор Кузнецов с удовлетворением докладывал Титову:

- Боевой дух солдат исключительно высок. Они прямо заявляют: хватит нам сидеть, как кротам, здесь, в снегу. Пора сбросить фрицев с перевалов.

- Согласен с ними, - отвечает Титов, - но это от нас не зависит. Вот сегодня срочно вызвали майора Коваленко в штаб армии. Я надеюсь, по этому вопросу...

В землянку зашел адъютант Лепихов и сообщил неприятную весть:

- Майора Кириленко нашли в снегу обмороженным и отправили в госпиталь.

- Кто сообщил? - встревожился Титов.

- Раненые солдаты 11-го горнострелкового отряда, они пришли с перевала Нарзан.

- Жаль. Очень жаль, - печально произнес Титов и снова сел на грубо сколоченный деревянный стул. - В каком он состоянии? Подробности солдаты сообщили?

- Состояние, говорят, тяжелое. А подробностей они никаких не знают.

Сложившаяся в новогодние дни обстановка не позволила узнать, что же случилось с майором Кириленко. Все это осталось загадкой. Нам так и не удалось пока разыскать Кириленко. Но некоторые подробности нам все же стали известны из рассказа очевидца Мысина Ивана Михайловича (Живет сейчас в станице Удобной Отрадненского района Краснодарского края), бывшего разведчика 11-го отдельного горнострелкового отряда.

Случилось это в последних числах декабря. Майор Кириленко вместе со своим ординарцем (участник этих боев И. И. Острецов вспоминает, что фамилия ординарца Абдулаев) шли с Санчарского перевала на перевал Нарзан. Когда они преодолели перевал Аданге и начали спускаться к реке Бзыбь, их неожиданно накрыл обвал. С большим трудом выбрались из-под снега, но путь вперед был прегражден огромной снежной горой. Выход только один - переходить реку Бзыбь, занесенную снегом. Кромка снега оказалась тонкой, и они оба провалились в реку. Выкарабкались оттуда промокшие до ниточки в ледяной воде. Оба дрожали от холода, так как верхняя одежда на морозе покрывалась ледяной коркой. Попытались бегать, чтобы отогреться, но собственного тепла было явно недостаточно, чтобы высушить на себе совершенно мокрую одежду.

Решили разжечь костер. Пошарили в карманах-оказалось, что спички размокли.

Тогда Кириленко решил добыть огонь с помощью выстрела из карабина. Ему это удавалось раньше на Финском фронте. Он пристроил на ветке пихты клочок сухой ваты, которую обнаружил в подкладке своей фуфайки, и, прицелившись, выстрелил... Вата не загорелась, но, видимо, неплотно закрытый затвор вылетел и серьезно повредил майору левую руку.

Не чувствуя сначала боли, он чертыхнулся от огорчения и досады: "Черт побери, ни думал, ни гадал, как в новую беду попал".

Прошли еще несколько метров, и Кириленко почувствовал, что с потерей крови он потерял и силы - идти дальше не мог. Ординарец пытался было нести своего командира, но, маленький, щупленький, совсем мальчишка, он сам еле держался па ногах, майора не мог даже сдвинуть с места.

Кириленко приказал ординарцу бросить его и пробиваться к перевалу Нарзан. Тот начал возражать:

- Я не могу и не имею права вас бросить одного. Умирать так вместе.

- Чепуху ты городишь. Я вовсе не собираюсь умирать, - твердо сказал Кириленко и тут же, сделав еще одни шаг к стволу дерева, прислонился к нему спиной, чтобы устоять на ногах. - Тебе тоже умирать рановато. Иди. Доберешься к альпинистам - приходите меня выручать... Прощаться не будем.

И ординарец медленно пошел, все время оглядываясь. Кириленко провожал своего верного спутника долгим взглядом и все стоял полусогнувшпсь, как надломленная ветка.

У ординарца сил хватило ненадолго. Мокрая одежда, словно ледяной мешок, сковывала движения. Чем дальше, тем труднее было выбираться из глубоких снежных сугробов. Совсем обессилев, он упал на снег, и подняться уже не мог. Усилием воли он дотянулся к карабину, который лежал рядом, и сделал несколько выстрелов.

На выстрелы пришли разведчики 11-го горнострелкового отряда во главе с Мысиным. Они нашли ординарца в бессознательном состоянии.

Много усилий приложили альпинисты, чтобы привести его в чувство. Когда он открыл глаза и увидел возле себя бойцов, слабым голосом прошептал:

- Идите по моим следам - там... майор Кириленко. Майора нашли живым с сильно обмороженными ногами. Оказали ему первую необходимую помощь. Затем всей группой из десяти человек несли его и ординарца на носилках в течение трех суток. В селении Псху сдали в санчасть . 2-го сводного полка, а оттуда их отправили самолетом в Сухуми.

На этом и обрывается нить воспоминаний о майоре Кириленко, который сыграл огромную роль в обороне Марухского и других перевалов.

Как сложилась его дальнейшая судьба? Хочется верить, что он жив.

В канун 1943 года ночью враг обрушил на наши боевые порядки ураганный минометный и артиллерийский огонь. На фоне черного неба по всей цепи вершин вздымались огненные фонтаны взрывов и отблески их кровавым светом отражались на снегу. Один залп сменялся другим. Ночь превратилась в кромешный ад.

Такая неожиданная ярость врага была просто непонятна. Над этим и ломали головы командир полка, начальник штаба, замполит и офицеры штаба полка.

- Что думает начальник штаба? - спросил Титов. - Это артподготовка перед атакой?

- Чем черт не шутит, когда бог спит.

- Я думаю, что это генерал Ланц решил хлопнуть дверью перед уходом, - заключил командир полка.

Особого ущерба полк не понес, так как ночная стрельба велась беспорядочно.

Находившийся в разведке помначшгаба полка старший лейтенант Орехов доносил: "У подножья Марухского перевала противник не обнаружен. На южных склонах Марухского перевала замечено движение групп и отдельных солдат на север, в направлении Зеленчукской. Разведку продолжаю".

Вскоре всем полкам 394-й дивизии приказано было форсированным маршем прибыть в Сухуми, чтобы развивать наступление по Черноморскому побережью...

Медленно по топким заснеженным тропам уходили солдаты с перевалов. Спускаться было не легче, чем подниматься пять месяцев тому назад. Те же тропы, пролегающие над обрывами и пропастью, но сейчас они обледенели и припорошены снегом. Более ста километров трудного пути, а на плечах надо нести пулеметы и минометы, имущество и боеприпасы, винтовки и продовольствие. Но не эта тяжесть мучила бойцов - к трудностям они уже привыкли. Тяжко было на сердце оттого, что они навечно оставляли на перевалах - под снежными обвалами, в щелях ледников, под камнем и в диких ущельях - тысячи своих боевых друзей, которые отдали свои жизни за то, чтобы борьба продолжалась, чтобы оставшиеся в живых гнали и били врага до тех пор, пока ни одного чужеземца, пришедшего к нам с мечом, не останется на родной земле.

И когда спустились в долины, в каждом абхазском селе - Чхалте, Цебельде, Захаровне - местные жители восторженно, со слезами радости, с подарками встречали дорогих защитников Кавказа.

Продолжение следует
  
#14 | Анатолий »» | 08.06.2014 16:32
  
0
Десять дней комсомольского стажа.

Мужество многих начинается с примера первых. В числе первых, кто личным, осознанным мужеством вдохновлял бойцов ледового фронта, заставлял их презирать опасности горной войны, был четырнадцатилетний днепропетровский паренек Вася Нарчук. Бывший командир второй минометной роты минбата 155-й отдельной стрелковой бригады, воевавшей на Марухском перевале, Геннадий Васильевич Васильков рассказывал нам, как неожиданно появился Вася в его подразделении.

В 1941 году, в июле, жарком во всех отношениях, Васильков командовал стрелковой ротой и при отступления наших частей из Днепропетровска руководил переправой подразделений через так называемый горбатый мост на Днепре.

Последние подразделения, сильно потрепанные в боях, торопились пройти мост, который уже был подготовлен к взрыву. Жара и пыль висели над переправой плотным липким облаком, и тем бойцам и офицерам, к которым обратился невысокого роста паренек с просьбой не оставлять его здесь, по правде говоря, совсем было не до него. Одни уходили молча, другие спешно отнекивались. Какой-то белобрысый лейтенант в темной от пота и пыли гимнастерке проговорил:

- Дуй скорее к матери, пацан. Не видишь, что делается? Это тебе не кино...

- А у меня нету никого,- сказал парнишка.

- Где же твои родные? - лейтенант лишь немного замедлил шаг и ждал ответа.

- Там,- махнул рукой парнишка в сторону, откуда в ту же минуту послышался рев мотоциклов и резкий стрекот немецких автоматов.

Немецкие автоматчики выскочили к мосту и с ходу открыли бешеный огонь по отступавшим. Был конец дня, прошли почти все войска, но мирных жителей, стремившихся уйти от немцев, было еще много. Они-то и стали жертвами фашистов. Застонали раненые, падая на горячую землю, где-то рядом дико заржала лошадь, уцелевшие поспешили скрыться в ближайших к мосту улицах и переулках. Лейтенант подал команду своим бойцам и бросился на помощь остаткам роты Василькова. Несколько прицельных очередей из ручных пулеметов, и пятеро мотоциклистов повалились в пыль. Васильков подошел к немецким автоматчикам. Некоторые из них еще были живы. Запомнился один, улыбавшийся победно, даже умирая. Он что-то крикнул и потянулся к валявшемуся рядом автомату. Пришлось прикончить его, тем более что с западной стороны города нарастал гул немецких танков.

Вдруг Васильков услышал рядом голос:

- Так ему и надо!..

Оглянулся - парнишка. Стоит, глаза расширены от необычного возбуждения, губы дрожат, а руки в кулаки сжимаются.

- Тебя как зовут?

- Вася Нарчук.

- Давай скорее, Вася Нарчук, у нас еще дело есть...

Они заспешили к мосту, по которому уже перешли и лейтенант со своими бойцами, и красноармейцы из других подразделений. Фашистские танки приближались. Надо было успеть выполнить последнее задание командования - взорвать мост. Они побежали, а сзади вырвавшиеся вперед шесть танков противника уже били из пушек и пулеметов...

После первого ранения Геннадий Васильевич оказался в 983-м стрелковом полку 253-й стрелковой дивизии Южного фронта. Васю Нарчука он взял с собой, и с той поры началась боевая, полная лишений и героизма жизнь днепропетровского школьника.

Много дней спустя, когда стало ясно, что никто его не собирается отчислять из роты, а домой тоже не отправят, так как Днепропетровск уже был занят немцами, Вася рассказал своему командиру, что давно мечтал попасть на фронт, да не было случая: из дому не отпускали. А тут эвакуировалось ремесленное училище, начальником которого был Сергей Петрович Тарасюк. Вася жил в одном доме с Тарасюком и с дочкой его ходил в школу.

- Хлопец у вас горячий,- услышал Вася разговор Тарасюка с родными,- а немцы - звери. Зачем рисковать, оставляя его здесь. Заберу-ка его с собой. И безопаснее для него, и, когда вернемся, специальность будет иметь.

Родные согласились, а Вася сразу сообразил, что другой возможности встать в строй бойцов может и не оказаться. Он смиренно кивнул головой, когда ему объявили, что поедет в Магнитогорск, но в Харькове из эшелона сбежал и стал пробираться на запад, к фронту. Его поискали, но в суматохе тех дней трудно было вообще кого-нибудь найти, а не только парнишку: сотнями и тысячами появлялись они тогда на всех дорогах, потерянные родителями, голодные и полураздетые. А Вася через несколько дней объявился у горбатого моста. Объявился утром, а к вечеру стал бойцом...

К тому времени, как Вася попал на Марухский перевал, он уже был известен своей храбростью и находчивостью далеко за пределами собственной роты. Геннадий Васильевич рассказывал о нем увлеченно и много, и о некоторых эпизодах нам хотелось бы поведать теперь.

Еще в первой беседе с Васильковым, мальчик признался, что главной мечтой его жизни, с тех пор как он увидел фильм о Чапаеве, было-стать командиром и служить в Красной Армии.

- Но это не так легко,- оказал тогда Васильков,- Надо много учиться, быть смелым, справедливым и наблюдательным. И вообще учти, что быть командиром - это не только кубики на петлицах носить.

- Я понимаю, товарищ командир. Честное слово, понимаю,- горячо заговорил Вася.- Вот только пошлите меня куда-нибудь в разведку, увидите сами...

"Почему бы и не послать,- подумал тогда Васильков.- Мальчишка, по всему видно, смышленый и не из робких. Если такой пойдет с двумя-тремя бойцами, вреда не будет, а польза почти очевидна".

Вскоре такой случай представился. Вася ушел в разводку с двумя солдатами, но результат их похода настолько превзошел любые ожидания, что его вспоминали и год, и полтора года спустя, как о военной удаче, какая приходит только к действительно находчивым и храбрым.

Они вышли в разведку ночью и на рассвете подобрались к селу Кульбакино, что в Донбассе. По некоторым признакам стало ясно, что в селе немцы. Взрослым идти туда означало бы почти наверняка провал задания и гибель. Бойцы замаскировались за околицей и стали обсуждать положение. Вася, который был одет обыкновенным сельским мальчуганом, вызвался пройтись по селу.

- Если остановят, как незнакомого, скажу, что пробираюсь домой,- рассудил он.- Но только вряд ли кто меня остановит сейчас, никому я не нужен.

После некоторого размышления бойцы согласились, что иного выхода нет.

- Будь осторожен,- напутствовали они его,- никому не показыЕай, что тебя интересуют немцы. Пройди по улицам тихо и незаметно.

- Лучше я пойду по дворам, как будто хлеба просить,- сказал Вася.- Сейчас многие просят.

- Ото, - удивился один из бойцов. - Ну, при такой голове не пропадешь. Ждем тебя здесь...

Из густого кустарника они видели, как Вася пересек небольшой луг, мокрый от росы, миновал крайний двор, осененный густыми акациями, и, ни разу не оглянувшись, исчез за деревьями на улице, уже освещенной солнцем. Бойцы тщательно замаскировались и наблюдали за дорогой. Удивительные события, свидетелями которых они стали в течение дня, разъяснились лишь к вечеру, когда вернулся Вася. И самое странное событие произошло примерно через час после того, как юный разведчик скрылся в сельской улице. С ревом вылетели на околицу немецкие мотоциклы и, увеличивая скорость, понеслись на запад, а затем вернулись в село.

- Черт знает, что такое,- прошептал один разведчик другому.- Ты понимаешь, что происходит?

- Не больше твоего, - ответил тот. Когда вернулся Вася, они, слегка пожурив его за долгое отсутствие, спросили:

- Что это утром случилось с немцами? От чего они сбежали?

- От своих, - рассмеялся Вася.

- А почему? - удивились разведчики.

- Понимаете, вхожу я в село, снял рубаху - сумки-то у меня нет - иду от двора к двору, а людей нигде не вижу. Подхожу к центру и вижу, наверное, всех жителей. Стоят они около запряженных подвод, а туда немцы стаскивают и мешки с зерном, и куски сала, и буханки хлеба, и даже кур. Один фриц несет петуха за ноги, а тот, видать, драчливый был: вниз головой висит, а сам тянется клювом к руке немца, да как клюнет! Немец от неожиданности выпустил его, он встряхнул крыльями и бежать. Немец заругался, но бежать за петухом не стал, а рубанул его из автомата.

Тут началась легкая паника среди местного населения и немцев, которые не видели, по какой причине стрельба... Я за фашистами наблюдал и вот кое-что записал для памяти...

И Вася показал бойцам обрывок оберточной грязной бумаги, на котором нацарапаны непонятные буквы и цифры: "М-12. Г-37. Ш-7. М-10. П-6/3..."

- Что это? - спросил старший.

- Неужели непонятно? Мотоциклов - двенадцать, грузовиков - тридцать семь. Около школы семь машин, около магазина - десять. Рядом с правлением колхоза - шесть машин, три мотоцикла. А вот тут я переписал номера и серии машин...

Пока Вася рассказывал, становилось все темнее. Последнюю запись разбирали с трудом. По селу промчалась машина с зажженными фарами. Где-то в центре, возможно, возле правления колхоза, где, по наблюдениям Васи, разместился штаб прибывшего немецкого подразделения, взлетела зеленая ракета. Мертвым светом на несколько секунд залила она верхушки акаций и молчаливые окна хат. Потом, падая, погасла. И стало совсем темно.

- Пора, - сказал старший. - Сведений нам вполне достаточно на первый раз. Молодец, Василек. Командир тобою будет доволен.

Вася, поправляя на груди трофейный автомат, улыбнулся. Гуськом вышли они из кустарников и тронулись к своим. Когда до наших передовых позиций оставалось совсем немного, Вася, шепнув старшим друзьям, что сейчас догонит, задержался в небольшой балке по надобности. И тут случилось то самое, о чем потом никто не мог вспомнить без хохота.

Два немецких связиста тянули куда-то телефонную линию и, спустившись в ту же балку, где остался Вася, решили задержаться здесь по той же причине. Переговариваясь вполголоса, они не могли, конечно, подозревать, что их кто-то видит и слышит. Вася, нарочно огрубляя голос, резко крикнул одно из немногих знакомых немецких слов:

- Хальт!

От неожиданности немцы присели еще ниже, но когда в полной тишине раздался щелчок затвора автомата, они медленно поднялись, поддерживая руками брюки.

- Хенде хох! - припомнил и произнес Вася еще два слова.

Немцы послушно вскинули вверх по одной руке.

- Вперед! - это слово Вася сказал по-русски, но, очевидно, смысл его был вполне понятен немцам, так как они, не решаясь оглянуться, вышли из балки и направились прямиком к нашим позициям. К этому времени разведчики уже подошли к нашим окопам, спрыгнули в них и обернулись, вглядываясь в непроницаемую темноту. Минуту спустя они заметили на фоне тусклого света мерцающих звезд три шагающих фигуры - две длинные впереди и одна маленькая позади. У передних были странные позы: фигуры мешком, правые руки вздернуты вверх, в фашистском приветствии, что ли...

Так и ввели их в штабную землянку - с незастегнутыми штанами. Бойцы, находившиеся там, покатились со смеху, командир тоже не удержался от улыбки, но потом сказал по-немецки:

- Приведите себя в порядок.

Немцы начали хмуро возиться с ремнями и только тут обнаружили, что пленены небольшого роста пареньком, у которого и формы-то не было! Возмущению и гневу их не было конца. Они буквально рвали на себе волосы.

Показания немецких связистов подтвердили сведения, принесенные Васей Нарчуком. В Кульбакине расположился штаб крупного вражеского соединения. Пленные назвали его: штаб полка "Норд" дивизии CG "Викинг".

Вскоре в ожесточенном бою немцы были выбиты из села Кульбакино.

В этом бою тяжело ранило лейтенанта Василькова и Васю Нарчука. Бойцы вынесли их к своим и отправили в медсанбат, откуда с разными партиями раненых отправили в госпитали. Лишь примерно через месяц они встретились вновь в Тбилисском госпитале. Там они вместе отпраздновали новый, 1942 год, там Васильков сообщил юному герою, что он представлен к награде.

Награда эта, однако, не успела прийти к Васе. Выписавшись из госпиталя, он отправился воевать в минометную роту минбата 155-й Отдельной стрелковой бригады. Командиром роты был назначен лейтенант Васильков. В первых числах сентября рота Василькова уже занимала своя позиции на Марухском перевале. Для всех бойцов роты, в том числе и для Васи Нарчука, начиналась новая пора боевой жизни. О тяжести войны в горах они раньше и представления не имели. О мучениях, которые довелось пережить им здесь, не могли догадываться. С того самого ночного часа, когда по приказу генерала Сергацкова 155-я бригада выступила к перевалам на помощь задыхавшимся от непосильных боев полкам 394-й стрелковой дивизии, солдаты и командиры бригады, в том числе и роты Василькова, разделили общие тяготы, стали соучастниками общих тревог и радостей.

Да, мужество многих начинается с примера первых. Геннадий Васильевич вспоминает, что в минуты, казавшиеся защитникам Марухского перевала самыми тяжкими, в минуты, когда холод и недоедание делали свое дело и апатия постепенно овладевала бойцами, непременно в тишине раздавался звонкий и, казалось, ликующий голос, запевавший ротную песню:

...Была вторая рота в батальоне,
В боях, в походах - всюду впереди,
В ней минометчики все
были герои и командиры - храбрые орлы...

Никто в те дни не обращал внимания ни на рифму, ни на мотив песни. Очевидно, о них просто и не думали. Но слова были знакомыми, голос, разносившийся среди заснеженных, угрюмых скал зимних ущелий, тоже все знали, и теплее становилось на душе - то ли от слов, то ли от голоса, а скорее - от того и другого, от душевной ясности маленького и храброго бойца.

- Как жизнь, Василек? - спрашивали бойцы Нарчука, заметив его задумчивость.

- Отлично! -тотчас вскидывал голову Вася и вытягивал для большей убедительности вперед руку с поднятым вверх большим пальцем. И всматривался в небо, не покажутся ли самолеты, доставлявшие продовольствие и боеприпасы. Они действительно появлялись, сбрасывали мешки с сухарями и консервами. Часто эти мешки падали в глубокие трещины пли, сбивая снег, вызывали обвалы. Вася, гибкий, худенький, легкий, вместе с таким же, старшим своим товарищем, бойцом Глотовым, спускался в трещины, разыскивал продовольствие, откапывал его из-под снега и все до крошки приносил в роту.

Как по нынешним временам называть четырнадцатилетнего паренька? Подросток? Юноша? Вася Нарчук был солдатом и как солдат обладал несгибаемой волей и отвагой. Не было на ледниках боя, в котором рота участвовала, а он бы не участвовал. Он был вездесущ: стрелял и подносил мины под огнем, веселым криком или песней вселял уверенность, что все будет в порядке, что врагу их не сломить, не уничтожить.

Когда положение на перевалах стабилизировалось, когда подошли и горнострелковые отряды, 155-ю бригаду сняли с позиций и отозвали в Сухуми. Вася Нарчук был вторично представлен к ордену. Но, к сожалению, и этой награды он не получил. Попадаются в нашей жизни люди, которые как бы специально существуют в противовес самым лучшим, смелым, прямым и справедливым. Они живут и поступают так, чтобы, словно нарочно, люди думали: "Не могут в жизни все быть хорошими..."

Был один такой даже там, на перевалах. Вернее, сидел-то он в штабе, но командовал теми, кто воевал на перевалах. Храбростью он не отличался, на передовой появлялся чрезвычайно редко, но самомнения от этого у него не становилось меньше, скорее, наоборот. Он, видимо, считал, что награда - это такая штука, которая вручается как знаки различия по званию. Когда наградной лист на Васю Нарчука попал к нему на стол, он произнес, искренне удивившись:

- Что? Мальчишке - Красное Знамя? Да ведь мне еще не дали его! Нет, нет и нет!

В Сухуми Васильков хотел обжаловать это решение, но не успел: их бригаду срочно бросили через Крестовый перевал под Орджоникидзе.

Здесь немцы сконцентрировали не только моторизованные соединения, но и крупные пехотные, и даже части СС, в том числе и дивизию войск СС "Викинг", той самой, двух связистов из которой Вася Нарчук взял в плен еще в Донбассе. И вот теперь им суждено было встретиться вновь.

Перед самыми Октябрьскими праздниками после ряда серьезных боев, в которых отличилась и минометная рота Геннадия Василькова, командира ее приняли в ряды Коммунистической партии. Так получилось, что буквально в тот же день был принят в комсомол и воспитанник Василькова Вася Нарчук.

- Теперь я на целый шаг ближе к тому, чтобы стать командиром,-улыбаясь, говорил друзьям по роте Вася Нарчук.

- Да, тебе сейчас еще б росточку да годочков прибавить малость...-шутили бойцы.

Быть может, разговор продолжался бы в таком духе долго - бойцы любили своего маленького друга, знали, что и сам он любит добрую шутку и сумеет ответить всегда, но пришла команда приготовиться к бою: немцы на участке роты подозрительно зашевелились...

Это случилось в середине ноября 1943 года. Пытаясь прорваться сквозь все теснее сужавшиеся тиски Советской Армии, немцы изо всех сил навалились на тот участок фронта, где продолжала воевать и рота Василькова. Танковая атака началась ц захлебнулась на несколько минут. Немцы откатились, оставив перед самыми нашими окопами несколько бронированных чудовищ, превращенных теперь в коптящие факелы. Однако по всему было видно, что фашисты готовят новую, еще более мощную атаку, выдержать которую подразделение не сможет. Естественно, приходит решение: связаться с артиллеристами и попросить огонь на себя. Но как это сделать? Ни рация, ни телефон, поврежденные во время боя, не работали. Единственный выход - послать связного. Один солдат выполз из окопа, но тут же был срезан автоматной очередью. Второго настигла пуля снайпера. Третий, четвертый... Каждый из них не успевал отбежать и нескольких метров. Вражеская атака вот-вот начнется, командир это представлял совершенно определенно. Однако не губить же своих солдат!

Никто вначале даже не заметил, как Вася тихо выкатился из окопа через разбитый бруствер, сливаясь с землей, прополз самый опасный участок, а потом вскочил на ноги и, бросаясь из стороны в сторону, падая, катясь, снова вскакивая, помчался к позициям артиллеристов. Казалось, все свое бешенство немцы сосредоточили в стрельбе по необычайно маленькому солдату. И пули все-таки настигли его. Двух десятков метров не добежал Вася, свалился, корчась, на каменистую землю, только и смог, что рукой к себе поманить. Но артиллеристы и сами уже спешили на помощь. На другом конце поля разгорелась новая атака, вражеские танки со зловещим упорством продвигались к нашим позициям. Огня минометчиков явно не хватало. Артиллеристы рассказывали потом, что единственными словами его были: "Огонь по командиру..."

Вася потерял сознание, а бой продолжался долго, пока тапки не отошли окончательно, оставляя за собой и новые факелы, и пехоту, расстреливаемую нашими автоматчиками. Сознание вернулось к нему совсем ненадолго, как раз в тот момент, когда чудом оставшийся в живых Васильков добрался к артиллеристам и сидел, то прикладывая руку к пылающему лбу своего воспитанника, то беспомощно оглядываясь на окружавших их людей. Те, перевязав паренька, ничего больше сделать не могли и отводили взгляды.

Вася открыл глаза, повел вокруг затуманенным взором, увидел командира и узнал его.

- Василек, а Василек,- зашептал тот, склоняясь к самому лицу мальчика,- живой? Потерпи чуть-чуть, сейчас подвода придет, в санбат тебя отправим, а там вылечат. Обязательно вылечат, и ты еще будешь командиром, слышишь, Василек?

Еле заметно, так что и не понять было - улыбка то или гримаса боли, - Вася скривил губы.

- А как же,- сказал он, и голос его был неузнаваемо хрипл, слова ползли медленно, будто танки по крутому-крутому склону,- раз вы обещали...

На подводу положили его горячего, мечущегося в бессвязном бреду. Подводчик, пожилой грузный солдат из хозвзвода, корявыми пальцами поправлял сено под головой Васи, вздыхал:

- Господи боже ты мий, и шо ж це с дитьми война робыть?

- Они становятся взрослыми,- сказал Васильков и добавил после короткого молчания: - Это герой! Непременно сдай в санбате прямо врачу. Слышишь?

- Чую, товарищ лейтенант, чую,- совсем не по-уставному ответил солдат, усаживаясь на передок брички. Привычно тронул лошадей, и бричка покатилась по лощине, скрытая от немцев ее берегами в сухой траве и мелком кустарнике.

А на следующий день тот же подводчик разыскал позиции минроты, спросил: "Где командир?" Его провели, и едва Васильков увидел, кто пришел, как понял и почему пришел. Солдат медленно, словно каждое движение ему было больно, достал из кармана старых, помятых и грязных брюк небольшой сверток. Держа его на ладони, бережно развернул тряпицу, и Васильков сразу узнал записную книжку Васи и несколько фотографий.

- Вмер хлопец ваш, - сказал солдат, хотя и без того все было ясно. - Ось берите...

Шел десятый день комсомольского стажа Васи Нарчука...

После войны Геннадий Васильевич долго пытался разыскать родных юного героя, но безуспешно. Слишком уж перемешала война людей, разбросала их по белому свету, да и адресные столы в бывших оккупированных областях работали далеко не идеальным образом, архивы эвакуировались, часть их была утрачена или погибла под бомбежками. Одним словом, хоть и горько было, пришлось поиски оставить. Но когда заговорила страна о подвигах защитников Марухского и других высокогорных Кавказских перевалов, вновь достал он пожелтевшие теперь фотографии и начал писать письма во все концы. Помог ему в этом и начальник адресного отдела Днепропетровского управления охраны общественного порядка товарищ Барсуков. Он восстановил и прислал Василькову адреса всех Нарчуков, проживающих в городе и области. А вскоре состоялась у Геннадия Васильевича трогательная встреча с сестрой того, кто был когда-то для него другом и сыном, ведь и сам Вася называл его батькой...

Отдал он сбереженные фотографии Нине Павловне, поговорили они о давно прошедших днях. Все припомнил Геннадий Васильевич и все рассказал, даже про то, как дважды был представлен Вася к награде и дважды не сумел получить ее.

- Как бывший командир подразделения, в котором воевал пионер, а потом комсомолец Вася Нарчук, - говорит он и сейчас,-я готов подписать новые представления к награде за каждый совершенный им подвиг...

ДВА ПИСЬМА

Письмо первое. От работницы хлебозавода № 1 города Днепропетровска Нины Павловны Нарчук:

"Двадцать лет ничего не знали мы про долю нашего Василька, Думали, что поехал он в сорок первом году в Магнитогорск вместе с ремесленным училищем. А куда делся - живой еще или погиб, а если так, то где могила его - только догадываться могли. Уже из Магнитогорска, как после мы узнали, ушел воевать Сергей Петрович Тарасюк, да и не вернулся с фронта, так что никто не мог рассказать нам совсем ничего.

Сказали бы мне сейчас: живой наш Василько - сотни километров бы прошла, только б увидеть брата... Отец умер сразу после войны. Мама старенькая уже была, а все верила, все ждала, все надеялась увидеть своего старшенького... Не дождалась...

И только недавно мы - брат мой Геннадий, сестры Вера и Женя, да я - узнали: погиб Василько героем. Тяжело говорить про это, но говорю я с гордостью: погиб героем.

А узнали мы про это благодаря чудесному человеку Геннадию Васильевичу Василькову. Рассказал он мне про подвиги брата, а я подумала: "То, что нашли вы меня, тоже подвиг. Двадцать лег ведь прошло".

Родной он нам теперь - Геннадий Васильевич. Потому что Василько ему родной. И кажется мне, что сейчас, когда все узнали имя героя, многим людям станет родным наш брат..."

Письмо второе. От членов клуба школьников при 10-м домоуправлении по улице Титова и пионеров 89-й средней школы города Днепропетровска.

"...Прочитали мы о подвиге юного героя Василия Нарчука, нашего земляка, ученика 83-й школы. Погиб он двадцать лет назад, но только сейчас узнали мы его имя. Недавно у нас проходил сбор, на котором присутствовали 400 мальчиков и девочек. Мы обсуждали прочитанную перед этим статью "Сын 2-й минроты". Многие пионеры выступали и говорили, что хотят стать такими, как Вася, что все мы восхищаемся подвигами его.

Нам очень хочется, чтобы наш клуб школьников носил имя Васи Нарчука. Мы обещаем еще лучше учиться и крепче дружить, чтоб заслужить и оправдать это право.

И еще было б очень здорово, чтоб одну из улиц города назвали именем героя. Понимаете: едешь трамваем или троллейбусом и слышишь - "Улица Василия Нарчука". И вспоминаешь подвиги его, и самому хочется стать лучше, сделать что-то прекрасное, необходимое людям..."

Так оно и будет, конечно, ибо мужество первых никогда не забывается теми, кто идет следом. Оно рождает такое же мужество в их сердцах. Мужество, без которого невозможно жить.

Наурские будни


Картина защиты перевалов Главного Кавказского хребта будет неполной, если не рассказать о том, как оборонялись соседние с Марухским перевалы. Но кто поведает нам о них? Полковник Смирнов еще в начале наших поисков вскользь говорил о Расторгуеве, комиссаре 3-го батальона, того самого батальона, которому было поручено выйти на Наурский перевал. Упоминал он и старшего лейтенанта Свистильниченко, комбата. Но жив ли кто-нибудь из них? И если жив - то как их найти?

В одном из писем и Малюгин сообщал сведения о Расторгуеве: "...Знал я его очень хорошо. Он прибыл к нам в полк политруком роты связи. Знакомство наше произошло весьма интересно для меня. Лежим в землянке. Расторгуев рассказывает, как пни отходили с тяжелыми боями в Белоруссии, в частности о том, как оставляли местечко Родня Климовического района Могилевской области. Своими глазами видел Расторгуев, как фашисты подожгли школу в этом местечке. Я сразу подхватился с места - и к нему: ведь я в этой школе учился с восьмого по десятый класс! Задал ему в минуту не менее десяти вопросов. Тогда же Расторгуев успокоил меня, сказав, что деревня, где я родился, осталась цела..."

Но все-таки жив Расторгуев или нет? Кого бы мы ни спрашивали об этом, никто точно не мог нам ответить. Как часто случается в жизни, вое решилось само собой. Расторгуев откликнулся, прочитав в "Комсомольской правде" заметку о том, что комсомольцы Карачаево-Черкессии решили воздвигнуть героям Марухской эпопеи памятник. Он горячо поддержал эту идею, говорил, что дети наши и будущие поколения станут благодарить тех, кто ее осуществит.

Константин Семенович пришел в 810-й полк уже опытным воином после Западного фронта, то есть после первых дней войны, которые привели его сначала в госпиталь, а потом, в ноябре 1941 года, на Кавказ. Здесь его назначили вначале политруком роты, как правильно помнил Малюгин, а после - комиссаром третьего батальона.

"Окончательно я вышел из строя на Кубани 17 февраля 1943 года,- писал Константин Семенович,- и в настоящее время о 810-м полке мне напоминают лишь ордена Красного Знамени и Отечественной войны I степени да хромота, полученная навечно. Работаю на Куйбышевском ликеро-водочном заводе, пропагандист, а во время выборной кампании еще и заведующий агитпунктом. Семья у меня многоступенчатая: два сына и две дочери, из коих только младший сын холостой. Два года назад присвоено мне звание деда... Приезжайте. Поговорим..."

Мы побывали в кругу его большой и дружной семьи. По приглашению парткома ходили и на завод, познакомились с его товарищами, увидели, как тепло и дружески относятся они к нему. А вечерами беседовали с Константином Семеновичем.

Лицо его сосредоточено и освещается грустной лаской, когда разговор переходит на товарищей, погибших или живых, об их храбрости и самоотверженности. О себе же говорит коротко, в основном, как боялся поначалу назначения комиссаром батальона. "Опыта не было, а работать надо было со многими людьми, воспитывать их".

Примерно этими словами он оправдывал свой отказ от новой должности перед начальником политотдела дивизии.

- Подумайте хорошенько,- сказал начальник политотдела.

Расторгуев подумал и высказал те же соображения.

- Других причин нет? - спросили его.

- Нет.

- Тогда принимайте дела. Во всех сложных случаях обращайтесь к комиссару полка товарищу Васильеву и ко мне...

Особую трудность в работе батальона составляло то, что он был многонациональным и многие бойцы слабо знали русский язык. Расторгуев организовал занятия по изучению языка, "учителями" были сами бойцы. Особенно успевающих отмечали: писали письма от имени командования батальона матерям и женам и даже предоставляли отпуск на несколько дней. В результате уже через два-три месяца в любое подразделение батальона можно было идти проводить беседу без переводчиков. Представители кавказских национальностей хорошо изучали русский язык, а украинцы и русские выучили некоторые грузинские и азербайджанские песни и с успехом исполняли их в самодеятельных концертах. Все это по-настоящему сдружило батальон, сделало его прекрасной боевой единицей, что и было отмечено, в частности, таким приказом по 46-й армии: "За хорошую организацию боевой подготовки и наведения должного порядка в батальоне командиру батальона лейтенанту Свистильниченко и комиссару батальона политруку Расторгуеву объявить благодарность..."

Кончался июль, вместе с ними тактические занятия, с их разборами. Стало известно, что вскоре батальону придется выступить на передовую. Значит, прощайте ночные дежурства на берегу Черного моря, у Сухумского маяка.

Обжитые шалаши, землянки, штабные квартиры покидались спешно. По приказу командира полка батальон выступил на перевалы Кавказского хребта. Путь батальона резко отличался от маршрута основной части полка. Через законсервированную Сухумскую гидроэлектростанцию и перевал Химса на Абхазском хребте он должен был выйти на Наурский перевал и там занять оборону.

Начиная от электростанции, тропа становилась все круче и круче. Батальон сильно растянулся, много хлопот доставляли ишаки с вьюками. Командиру взвода снабжения младшему лейтенанту Дмитрию Яремчуку от роду было двадцать лет, но его умению и смекалке в тех труднейших условиях позавидовал бы и старый "снабженческий волк". Взвод его работал, что называется, не покладая рук и был таким же дисциплинированным, как его командир. "Семейка" у взвода огромная и снабдить ее надо по только куском хлеба да заваркой для чая, по и ватниками, и нитками, и детонаторами для гранат, и минами для батальонных минометов. Нелегко было Дмитрию раздобыть вьючных животных и потом сохранить их на горных тропах в течение четырехсуточного перехода. И он, и весь взвод его с вьюками вместе чуть не погибли под снежным обвалом на перевале Химса, и только благодаря мужеству и сноровке они остались живыми сами и сохранили для батальона все, что ему необходимо было в боях. Младший лейтенант Яремчук первый из 3-го батальона получил правительственную награду.

Первый ледник на перевале Химса произвел на бойцов странное впечатление: там было почти жарко - стоял август месяц, а ледник не таял, лежал нетронутый, будто только что народившийся, хотя лет ему было, вероятно, больше, чем всем солдатам батальона, вместе взятым. Там же проводник много рассказывал Расторгуеву и другим офицерам о капризах природы на перевалах, о ее внезапных и страшных "шутках", но погода все еще стояла прекрасная, и слушатели восприняли эти рассказы, как легенду, услышанную из сотых уст и потому не слишком достоверную.

Через реку Бзыбь, являющуюся естественной границей между Абхазским и Главным Кавказским хребтами, перешли по спиленному дереву. Ночевку сделали у подножия Наурского перевала и впервые поставили сильное охранение, так как здесь уже могли появиться разведывательный отряды противника.

Наутро в батальоне произошел ранее запланированный "дележ". Делили по подразделениям пулеметную и минометную роты, роты ПТР, а также связистов и вьюки с продовольствием и боеприпасами. Сразу после этого, согласно приказу командира полка, 7-я рота во главе с лейтенантом Кузьминым отправилась к перевалу Аданге, где стала вторым заслоном на левом фланге полка, который был на расстоянии дневного перехода от Аданге. Решение это было мудрым, потому что теперь, если бы противник и взял Наурский перевал, то все равно не прошел бы дальше Аданге. Следовательно, Марухский перевал с этой стороны прикрывался достаточно надежно.

Группа 9-й роты под командованием лейтенанта Ракиева ушла к перевалу Нарзан. Там она должна была провести разведку сил противника и рекогносцировку местности. Остальные подразделения начали подъем к Наурскому перевалу.

Этот перевал, как наиболее проходимый, представлял большой соблазн для немцев и немалую опасность для охраняющего его гарнизона. Поэтому именно здесь обосновалась большая часть батальона и его штаб. Группа разведчиков, высланная в район перевала, установила, что больших подразделений немцев тут еще не было, но их разведка уже приходила, о чем свидетельствовали окурки сигарет, следы егерской обуви и другие предметы. Один из переводчиков нашел в камнях консервную банку, запаянную со всех сторон. Вскрыв ее, бойцы обнаружили записку шестилетней давности, в которой были записаны фамилии, имена и профессии 16 человек, поднявшихся сюда в качестве туристов. Там было сказано также, что на самый перевал взошла едва ли четверть всех участников похода, а остальные ждали несколько ниже, потому что идти очень тяжело.

Эта записка облетела все подразделения батальона. Бойцы законно гордились тем, что, несмотря па огромный груз за спиной, они поднялись сюда все до единого.

- Ничего нет удивительного, - говорили они полушутя-полусерьезно, - гражданин СССР во время войны становится в несколько раз сильнее...

Это были дни, когда, кроме разведки, батальон не предпринимал никаких других действий, лишь готовился к зиме. Однажды бойцы убедились, что у гор есть свои законы и их надо знать, чтобы не платить жизнями товарищей.

Группа разведчиков двигалась вверх по очень крутому склону. Сверху, навстречу им, катился какой-то небольшой предмет, едва отличный по цвету от окружающих камней. Когда расстояние между ними сократилось метров до двадцати пяти, разведчики поняли, что это тур, высокогорный житель. Младший лейтенант, возглавлявший группу, выстрелил в него и вызвал немедленный обвал. Чудо, что он прошел всего в нескольких метрах от разведчиков.

- А мы еще проводнику не верили, - сказал кто-то, когда затих шум обвала и улеглась едкая пыль. - Тут смотри да смотри...

Столкновений с немцами все еще не было, и командование батальона по-прежнему использовало свободное время для обучения бойцов. Необходимость в этом была очевидной.

...Сидя у костра, боец, увешанный гранатами, нагнулся, чтобы поправить дрова, и не заметил, как из расстегнутого кармана выпало несколько детонаторов прямо в огонь. Кто-то крикнул: "Берегись!" -но было поздно. Детонаторы взорвались один за другим, от костра не осталось и следа, камни, которыми он был обложен, рассыпались, а многие бойцы получили ранения. Сразу прибавилось работы военфельдшеру. Кстати, несколько слов о нем самом.

Егоров был ленинградцем, родные его там и погибли в первый год войны. Он очень тяжело переживал их гибель, хотя внешне этого не показывал. В батальоне все старались не бередить его душу тяжелыми воспоминаниями. Егоров был прекрасным специалистом, да и трудностей у него с каждым днем прибавлялось: ведь он был единственным медработником на три, довольно далеко друг от друга расположенных перевала,-а вскоре наступили затяжные бои с фашистами, стали поступать раненые, больные и обмороженные. И Егоров не только отлично справлялся со своим непосредственным делом, но и стремился участвовать в боях.

- Если выпадала возможность, мы не препятствовали ему, -сказал Константин Семенович. - Мы понимали, что это он мстит за родных...

Наутро, после случая с детонаторами, командир минометной роты Агаев доложил, что боец, уронивший детонаторы, виновник ранений своих товарищей, сдал гранаты старшине и отказался ими пользоваться в дальнейшем. Этого нельзя было оставить без внимания. Бой в горах, среди скал, требует активного участия гранаты, поражающая способность которой возрастает еще за счет осколков скал. Надо было преодолеть робость бойца, и Расторгуев уговорил его позаниматься вместе, вдали от людей, в метании гранаты без заряда - кто дальше и метче бросит.

После тренировки этот боец никогда не расставался с гранатами и умело применял их в боях...

От разведки в сторону перевала Санчаро в батальоне узнали, что немцы угоняют скот из населения Псху. Решено было подстеречь грабителей в пути, перебить их, а скот повернуть к Наурскому перевалу. Это надо было сделать не только потому, чтобы отбить у врага колхозное добро, но и для своеобразной боевой тренировки необстрелянных бойцов. После таких мелких стычек они становились увереннее и смелее.

С короткого марша-броска группа вступила в бой. Часть фашистов была перебита, кое-кто из них сумел удрать, использовав многочисленные ущелья и лабиринты пз камней. Стадо коров было пригнано в расположение батальона, и, пока его не отправили в Сухуми, дояры-добровольцы снабжали бойцов молоком.

- Как видите, - рассказывает Константин Семенович,- первое время мы жили на перевале значительно лучше и спокойнее наших товарищей на Марухе, даже с некоторым шиком. Этим шиком считались у пас самодельная, но довольно приличная баня. Нужда в ней была велика, но где взять котлы или какие-нибудь другие посудины для нагрева воды, кипячения белья и прочего?

В большом коллективе, однако, всегда находятся не только свои Василии Теркины, но и мудрецы-умельцы самых неожиданных направлений. Однажды к Расторгуеву пришли командир 8-й роты Бойко и младший политрук Джиоев (Владимир Христофорович Джиоев, как мы узнали позже, остался жив. Мы встретились с ним в городе Цхинвали Юго-Осетинском автономной области). Они привели бойца, о котором сказали, что он знает, как выйти из данного трудного положения.

- Как же? - коротко спросил Расторгуев.

- У нас в Осетин, - сказал боец, - охотники делают баню без металлической посуды. Нужны хотя бы деревянные кадки.

Расторгуев знал, что за несколько дней до этого красноармейцы случайно нашли две кадки с сыром, захороненные пастухами вблизи урочища. Они были хорошие, объемистые и прочные.

- Ну что ж,- сказал Расторгуев. - Кадки тебе дадим и заодно назначаем начальником бани и прачечной. Действуй, чтоб бойцы на тебя не жаловались.

- Хорошо,- сказал боец и улыбнулся.- Все в порядке будет, товарищ комиссар...

Боец развил активную деятельность, и ужо через сутки было готово помещение для бани: небольшой участок опушки, огороженный плетенными из ветвей стенами и с такой же крышей. Гарнизон Наурского перевала в порядке установленной очередности приступил к стирке белья и мытью. Пропускная способность банно-прачечного "комбината" была невелика, но, как философски выразился военфельдшер Егоров, "на безрыбье и рак хвостом виляет".

Секрет охотников Осетии оказался довольно простым:

в кадку наливалась вода, а потом туда опускались раскаленные в костре гладкие камни, заменявшиеся, по мере охлаждения, другими. Буквально через несколько минут вода закипала. Как особый сюрприз преподносили наурцы свою баню гостям с других перевалов, когда те навещали Наур, а для медпункта, понятно, она была бесценным кладом.

Потерпев неудачу на Марухском перевале, немцы решили активизироваться на других направлениях, в частности, на Наурском. Теперь ежедневно, если стояла солнечная погода или облачность висела ниже перевала, над позициями третьего батальона появлялся "Фокке-вульф". Он медленно кружился над скалами, а потом начинал бомбить базу и перевал. Сначала оп бросал бомбы по одной, а позже стал применять "коллективный умывальник". Так бойцы называли коробку с большим количеством мин. Когда эта коробка отделялась от самолета, она в первые секунды летит массой, а потом делится на части, и небольшие по размеру мины поражают довольно обширную зону.

Фашисты начали накапливаться под перевалом, отдельные отряды их выходили и на перевал, затевали перестрелку. Одним словом, наглели. К этому времени на Науре появился заместитель командира полка майор Кириленко, которого впоследствии бойцы и командиры прозвали "Майор Вперед".

Кириленко не одну ночь провел на Наурском перевале, мок и замерзал вместе с бойцами, участвовал в боях и отчаянных вылазках. Родом он был с Дальнего Востока, в прошлом шахтер, охотник; здесь, на перевалах, он был требовательным к себе и окружающим, решительным, горячим и справедливым командиром.

По его приказу вскоре основные силы батальона были переведены на середину перевала, между двух ледников, что было сделано вовремя, потому что немцы тоже уже подбирались к седловине все напористей, а иметь базу в шести часах ходьбы от перевала и оборонять ее становилось невозможным. Поэтому батальон, покинув сравнительно удобные в бытовом отношении позиции на границе леса, начал обживать седловину с ее постоянными и жестокими сквозняками, долбить скалы для жилья, запасаться дровами и продуктами - все это надо было носить на собственных плечах, и носили все на совесть - бойцы и командиры, кому сколько под силу. Майор Вперед и здесь оправдал свое звание, показывал всем пример в работе, трудясь увлеченно, быстро и красиво.

- Мы все относились к нему с уважением, любовью и преданностью, - говорит Константин Семенович. - Как бы хотелось услышать, что он дожил до победы, увидел ее и вернулся к своей семье, которую горячо любил.

Мы присоединяемся к желанию бывшего комиссара Расторгуева и со своей стороны выражаем надежду, что майор Кириленко жив. Если кто-либо из читателей знает о нем, видел его уже после событий на перевалах или позже, - пусть откликнется и напишет нам. Вместе мы должны узнать о его судьбе.

Так на людей батальона легли новые заботы, которые потребовали от них новых физических сил. Заняв седловину, они получили большое преимущество перед врагом, потому что контролировали все проходы через нее. Начинались боевые будни.

Сначала участвовали в боях мелкими группами и проявляли в них смекалку, выдержку и прекрасное чувство взаимовыручки. И каждый такой бой командование разбирало вместе с бойцами, чтобы им становилась яснее не только общая обстановка, в которой они находились и воевали, но и то, какое место п значение имели их бои в войне вообще. Бойцы познавали также и повадки врага. Обстановка на этом перевале была такова, что любое решение надо было принимать самим: командир полка Смирнов и комиссар Васильев находились отсюда в двух-трех днях перехода, а действовать смело и обдуманно следовало каждый час и минуту. От этого зависела жизнь не одной сотни людей...

Как-то на рассвете густая облачность окутала перевал. Люди, словно в молоке, едва видели друг друга. И только часы, пожалуй, показывали, что рассвет уже наступил.

Воспользовавшись плохой видимостью, большой вражеский отряд близко подобрался к нашему боевому охранению. Немцы намеревались внезапно смять его, поднять панику в гарнизоне и овладеть перевалом.

Первые выстрелы в охранении подняли на ноги весь батальон, и бойцы бросились на помощь своим товарищам, уже завязавшим бой с противником, силы которого были неизмеримо больше. Немцы попытались огнем отрезать помощь, но, когда надо выручать товарищей, команда для атаки не нужна. Батальон вступил в рукопашную.

- Атака возникла так естественно и была настолько дружной, - вспоминает Расторгуев, - что очень скоро "Эдельвейс" понял и показал спину. Многих в то утро недосчиталась фашистская Германия. После этого боя батальон окончательно утвердился как обстрелянная боевая единица. В душе каждого теперь жила уверенность, что на своей земле мы хозяева. При разборе боя на другой день, вспоминая и уточняя его подробности, командиры выяснили, что разноязыкий состав батальона на том рассвете повел такой дружный разговор, что он слышен был врагам, как грозный гул. Это же отметило и общее партийно-комсомольское собрание. Защитники свою задачу знали хорошо и выполняли ее с честью.

Сохранились об этой операции скупые слова оперативной сводки штаба войск Марухского направления: "3.10.42г. подразделения 3/810 сп вели бои в районе перевала Наур с разведгруппами противника, в результате которых противник был отброшен на исходное положение".

Ненависть бойцов к фашистам росла с каждым днем. Вскоре после боя на рассвете командир батальона приказал совершить ночную вылазку к противнику.

- Никакой особой цели в этой вылазке видеть не надо,- сказал Свистильниченко.- Главное, наделайте как можно больше шума, создайте видимость ночной атаки. Пусть гады боятся и по ночам.

Вылазку совершили удачно, не потеряв ни одного человека, а немцы с тех пор по ночам чувствовали себя напряженно, все боялись нападения и непрерывно пускали над перевалом ракеты и стреляли трассирующими пулями. Особое беспокойство доставляли немцам минометчики, расположенные на нашем левом фланге. Днем они заготавливали глыбы камней, а ночью, едва фашисты прекратят огонь, сбрасывают их вниз и вызывают обвалы, от которых окрестные скалы ходуном ходят. И снова немцы вынуждены поднимать стрельбу и не смыкать глаз. Были они и хорошо вооружены, и прекрасно обеспечены в бытовом отношении, а чувствовали себя на нашей земле неуютно, жили, как говорит Константин Семенович, с трясущейся душой...

По воскресным дням, как правило, фашисты занимались стиркой белья в ключе, бегущем от ледников горы Псыж.

- Мы залегли во льдах,- вспоминает Расторгуев, - одетые в полушубки и ватники, а фрицы внизу разгуливали в трусиках, развлекались музыкой и разными играми. Мы посылали по их скоплениям две-три мины. Мины часто попадали в цель и настроение немцев сразу портилось, а наши бойцы улыбались.

Вскоре жизнь защитников перевала осложнилась. Ночью выпал глубокий снег - местами в несколько метров. Он засыпал жилища вместе с трубами, которые до этого дымили в ночное время и создавали почти домашний уют. Разыгралась вьюга, да так сильно, что всякое передвижение по перевалу стало невозможным, и посты подолгу не менялись. Ветер мешал дышать, казалось, он совсем уносил и без того малое количество кислорода. К этому, правда, сумели приспособиться: отвинчивали противогазовую банку, надевали маску, а гофрированную трубку совали в одежду. Но стихию одолеть было невозможно. Двое смельчаков решили все же пройти от седловины до своего жилья - расстояние метров в семьдесят пять. Несмотря на то что оба они были физически развитыми ребятами, ветер сбросил их в озеро, и они потонули.

Немного поутихла буря только часам к десяти следующего утра. Немедленно были созданы специальные команды по раскопке людей на постах и жилья. Дрова достать теперь можно было чуть ли не ценой жизни, но доставать надо было обязательно, потому что они необходимы для раненых п больных. Вдобавок ко всему, вьюки с продовольствием и боеприпасами, продвигавшиеся от Сухуми, попали на перевале Химса в заносы. Зима отрезала защитников трех соседних перевалов от баз и вызвала голод. Не было огня и соли, бойцы ели сырое мясо. Увеличивалось число больных. Военфельдшер Егоров едва успевал спасать их.

Вспомнил Константин Семенович и такой случай. Однажды группу людей, поднимавшихся к седловине, смела снежная лавина. Она пронесла их метров четыреста, и, когда подоспели товарищи, они смогли спасти только одного худенького азербайджанца.

В один из таких трудных дней привалила к бойцам большая радость: самолеты У-2 и Р-5, покружившись над позициями, сбросили вниз сухари, консервы, колбасные изделия, сгущенное молоко, соль, посылки, а также газеты и письма. Те, кто был возле урочища, собирали в глубоком снегу мешки и ящики, а с перевала за ними следили сотни обрадованных глаз. Вылазки фашистов теперь глушились еще успешнее, а письма домой писались вместе с чувством достоинства бойца, побывавшего в делах.

Маленький отряд девятой роты 3-го батальона продвигался медленно, хотя дорога была каждая минута. Река Бзыбь бурлит так, что ступить в нее опасно, хотя здесь она еще не глубока. Ближайшее к реке дерево становится мостом через нее. И снова впереди россыпи огромных камней и снега. Там старший подает тихую команду, и люди прекращают разговоры между собой даже вполголоса: любой звук может вызвать смертоносный обвал.

Каким бы тяжелым ни был путь, но вскоре хорошо стали видны складки горы Псыж. Скоро отряд достигнет Наурского перевала, куда несет тяжелую весть; на перевале Нарзан немцы заняли высоту 1616, которая нависает над перевалом и, значит, контролирует его. Таким образом, в обороне 3-го батальона появилась трещина и исключительно по вине защитников перевала Нарзан. Что же там произошло?

Отделение, которому была поручена оборона высоты, на короткий момент забыло, что враг очень близко, и что он только и ждет случая, когда советские воины потеряют бдительность. Немцы давно уже нацеливались на эту высоту, потому что, кто владел ею, тот владел перевалом.

Из-за выпавшего снега смена боевого охранения на высоте 1616 опаздывала и, когда наконец она показалась вдали, командир отделения решил начать спуск с высоты, не сдав посты, чтобы не терять время отдыха и проложить смене тропу, по которой ей легче подняться.

Высота 1616 повернута крутой частью своей к перевалу, а более пологой, по которой единственно возможен был спуск и подъем,- к противнику. Отделение, нарушившее армейский закон, спустилось вниз и зашло на скалу, оставив высоту без боевого охранения немцам, те не замедлили занять ее и открыть уже сверху губительный огонь.

Вот почему торопились ходоки к Наурскому перевалу, а отсюда, немного погодя, на Марухокий с докладом штабу полка о чрезвычайном происшествии. Ведь если бы немцам удалось занять хотя бы один из перевалов, доверенных 3-му батальону, они могли бы просочиться на южные склоны хребта и ударить по главным силам 810-го полка в спину. Трудно даже представить себе, чем это могло бы кончиться.

Потому-то, не дожидаясь связных обратно, командование батальона решило во что бы то ни стало выбить немцев с высоты и вернуть себе контроль над перевалом Нарзан.

Командование батальона решило взять высоту малой группой добровольцев, среди последних оказалось несколько человек и из этого отделения. Надо было сблизиться с противником до рукопашной, значит, подняться к нему со стороны, которая считается неприступной,

Двадцати добровольцам объяснили задачу и условия ее выполнения. Среди условий было, в частности, и такое:

если сорвешься в пропасть, не пророни ни звука, ибо человеческий голос тотчас привлечет внимание врага и тогда погибнут все. Потом их покормили, причем, остающиеся делились с уходящими чем могли: сухарями; обмундированием и обувью. Кто-то дал даже свой кинжал, которым брился: "Очень острый, тебе пригодится..."

С наступлением темноты подошли к высоте. Немцы молчали, стало быть, не заметили. Одежда на бойцах уже обледенела на ветру, но всем было тепло - вероятно, от волнения. У крутого подножия высоты сделали тихий я продолжительный привал. Когда стрелки часов показали полночь, командир группы жестом показал, что операция началась. Попрощавшись друг с другом, бойцы разделились на две группы. Одна из них стала подниматься там, где еще недавно сделать это считалось немыслимым. Ползти, держась за камни, почти по отвесной скале в рукавицах было рискованно: легко можно сорваться. А без рукавиц на холоде закоченеют руки, и результат будет таким же.

Ползли с передышками, подолгу отогревая руки в рукавах, прижимаясь в это же время всем телом к скале. Вскоре ссадины и царапины покрыли ладони и пальцы, на снегу оставались темные пятна крови.

Во втором часу полуночи 16 октября, когда фашисты на высоте 1616 спали сладким сном в своих теплых мешках, со стороны обрыва загремели автоматные и пистолетные выстрелы, полетели гранаты. Все это немедленно раскатилось эхом в горах, там и тут прошумели лавины. Усердно дремавшие дневальные и те, кто успели выскочить из мешков, кинулись к пологому склону, обрадовавшись, что им оставили проход, а не сбросили в пропасть. Гитлеровские альпинисты последний раз в жизни поспешно спускались с высоты, посередине которой их ожидала вторая группа автоматчиков. Эта группа аккуратно добила фашистов. Высота 1616 снова вошла в цепочку обороны Главного Кавказского хребта, причем в этой операции мы потеряли двух человек, тогда как гитлеровцы - целый взвод. Их снаряжение и продовольствие стали трофеями автоматчиков.

Немцы попытались было помочь своим, но слишком поздно. Их атака разбилась об автоматные очереди наших бойцов, прочно закрепившихся на высоте. К радости храбрецов примешивалась и горечь: потеряли двух прекрасных товарищей. Они сорвались со скалы, но не проронили ни звука, пока падали со страшной высоты. И сознание того, что погибли они, как герои, было единственным утешением для тех, кто остался жить...

Так была исправлена ошибка боевого охранения на высоте 1616. Об этом подвиге в оперативной сводке штаба группы войск Марухского направления, посланной 3 ноября 1942 года в штаб 46-й армии, говорится: "...С 11 по 15.10.42 г. 9-я стрелковая рота 810-го сп (3 сб) в районе перевала Нарзан (вые. 1616) вела боевые действия по захвату нашими подразделениями вые. 1616, занятой противником 11.10.42 г., в результате которых к утру 15.10 42 г. противник, занимавший высоту, частично был уничтожен, а частично отошел, оставив на поле боя трупы убитых, оружие, документы. Документы, захваченные на высоте 1616, направлены к Вам (в штаб 46-й армии) для установления действующих частей противника..."

Письмо первое.

"...Дорогой Владимир Александрович! Я рад, что Вы из войны вышли живым. Это пишет Вам Расторгуев Константин Семенович, тот, кто был в 3-м батальоне Вашего полка комиссаром. Свистильниченко убит на Кубани. В госпиталь мне писал командир взвода о гибели начальника штаба батальона Рокшева. Военфельдшер Егоров был вскоре после меня ранен, и в последний раз мы виделись с ним в каком-то сарае, где нас оперировали. Младший лейтенант Винокуров оказался жив, хотя в 44-м году, когда я его разыскивал, мне сообщили, что он погиб. А он жив и здравствует! Мне сообщила его адрес из газеты "Ленинское знамя". Там и Ваш адрес я узнал... Работаю я там же, где и до войны работал. Семья у меня из четырех поколений состоит. Имею двух внуков - настоящие мудрецы...

Владимир Александрович! Пишите о своем житье-бытье, ведь все мы в свое время беспокоились, когда Ваша дочь осталась у соседей в Тбилиси. Моя хата, Владимир Александрович, всегда к Вашим услугам. Жив ли Кириленко, Ваш заместитель?.."

Второе письмо.

"Здравствуйте, дорогие Владимир Александрович и Нина Константиновна!

У меня еще не улеглась радость, что Вы живы и здоровы. Получил письмо от Бориса Винокурова, который сохранил Вас в памяти, как образец полководца.

Владимир Александрович! Отпуск этого года мы с Винокуровым решили провести на перевалах Марухском, Аданге, Нарзан и Наурском. Когда-то беспротокольно было решено, что оставшиеся в живых после войны придут на перевалы. От такого решения становилось как-то легче. Если раньше не с кем было осуществить мечту, кроме сыновей, то теперь есть налицо бывший науровский житель - Борис Винокуров".

Эти письма положили начало большой подготовительной работы, в которую включились почти все бывшие участники боев, партийные, комсомольские организации и общественные организации Карачаево-Черкесии. Летом 1963 года поход, о каком подумывал Расторгуев, совершился.

Продолжение следует
Добавлять комментарии могут только
зарегистрированные пользователи!
 
Имя или номер: Пароль:
Регистрация » Забыли пароль?
 
© climbing.ru 2012 - 2022, создание портала - Vinchi Group & MySites
Экстремальный портал VVV.RU ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU