Владимир Николаевич Шатаев. Категория трудности



ГЛАВА I. ВЫШЕ ГОЛОВЫ


Некоторое время я еще упирался локтями в плотный, облизанный ветрами фирн. Но вдруг обозлился на собственные руки, которые сопротивлялись без моей на то воли - по инерции уходившего из меня вместе с силами, вымороженного вместе с душой и не имевшего никакого смысла упрямства. Тогда я развел их и опустился на живот, уткнувшись в шершавый, похожий на рафинад, слежавшийся снег...
Кавуненко и Пискулов смотрят мне в затылок. Хорошо, что не видят лица - я не хотел бы, чтобы они прочли на нем все, что я думаю о них, и о себе, и о глупой страстишке, которая привела нас сюда. Они смешны своей дурацкой верой в эту игру. Пора бы и отрезвиться, хотя бы здесь, на высоте семи тысяч метров. С возрастом, кроме веса, нужно бы набирать кое-что еще... У них росла только наивность... ничто не остужает их пыла. Даже этот чужой, непригодный для жизни, унылый мир ледников и камня, где глазу жутко и холодно, где каждая молекула кислорода на счету...
Они хотят, чтобы я вместе с ними на карачках тащился еще полкилометра вверх... ради игры, которая - мне теперь ясно - не стоит свеч...
Я ухмыляюсь, поскольку они считают: полежит, отдохнет и поднимется... как всегда! Но на этот раз я не встану. Я злорадно думаю, что мне повезло: у меня гипоксия - горная болезнь. И по формальному праву, и по совести я могу не вставать - там, на земле, людям в моем состоянии дают кислородную подушку...
Все трое мы впервые идем на пик Коммунизма. Впервые вообще выступаем в высотном классе. До сих пор я брал себя в руки и поднимался, поскольку считал это важным, - от этого зависело не только восхождение, но и успех сезона для каждого из нас. Теперь я понял никчемность этих страстей. Они ничего не дают им так же, как и мне. Я буду лежать и не шевелиться... Закон альпинистской связки обязывает спускать меня вниз...
...Я перекатываюсь на спину и смотрю прямо в зе-нит диковинного, неземного вечернего неба... Это не небо... У него нет глубины и прозрачности. Это неподвиж-но нависший бескрайний потолок, густо намалеванный ультрамарином халтурной рукой. На земле не бывает такого неба. Кажется, если запустить в него камень, можно пробить дыру...
В этом застывшем, сверкающем снегом и льдом, громадном, давящем масштабами мире мы всего лишь три мелкие малозаметные точки. Стоит побывать здесь, чтобы осознать свою бесконечную малость... И все же, как кляксы, мараем его ослепительную белизну.
Я думаю, как непохож Памир на Кавказские горы, уютные, домашние и интимные, как окраинные улочки старого европейского города. Здесь же все огромно и первозданно, все дышит свежестью сотворения. И кажется, будто и в самом деле только что было изречено библейское: "Да будет свет!"
Здесь теряется чувство расстояния: не поймешь, что далеко, а что близко. Нет визуальных пропорций - до тех далеких отрогов, которые по правую руку, ходу окажется час, а до этой близкой вершины, по левую, - сутки. Только когда тянешься сюда тысячу за тысячей, когда не поймешь, что у тебя гремит: вещи в рюкзаке или это собственные кости, когда глаза западают в глазницы и не видать, что справа, что слева... тогда блекнут красоты, а загадки и парадоксы вовсе не интригуют... Психика идущего сюда имеет лишь два направления: туда, откуда тянутся его следы, где есть человеческое тепло и совместимость с жизнью, и в противоположную сторону, где нет ни того, ни другого...
...Мне повезло - мои мысли направлены только в одну сторону: вниз, где базовый лагерь... Где Юра Визбор поет свои песни, а доктор рассказывает анекдоты. Где остался Олег Абалаков и куда с высоты шесть шестьсот спускали Сашу Воронова.
Они смотрели на нас с откровенной завистью, когда мы с рюкзаками и ледорубами выходили на этот маршрут. Визбор злился на доктора за то, что тот не пускал его выше пика Космонавтов... А Олег... Он, кажется, вообще не вышел из палатки. Тогда я хорошо понимал его - второй сезон неудача. "Пик Коммунизма не принимает его", - говорили в лагере. Было время, когда Олега снимали с высоты 7200 метров - заболел, не дотянув до вершины 245 метров... На этот раз ему удалось побывать только на разведке югозападного ребра, по которому мы хотели сперва идти к вершине. Когда воз-вращались обратно, он прыгнул через трещину - простенькую, элементарную - и растянул себе ногу. И это Олег! Который даже на фоне мастеров скалолазания мог выглядеть как акробат-виртуоз...
Так что на маршрут выходили мы вчетвером. Это не первопрохождение - мы идем по пути Евгения Тамма. И если не считать ледника Бивачный, где пришлось прыгать через крупные трещины и блуждать среди ле-са сераксов - причудливых ледяных столбов, - пона-чалу все шло довольно гладко.
Часам к пяти, судя по моему альтиметру, перевалили за шесть тысяч. Но до темноты времени хватало, и мы решили сделать еще рывок, чтобы дотянуть до плато пика Правды. Здесь, на высоте 6200 метров, отрыли уютную пещерку для ночевки - копали в охотку, старательно, любовно и весело. Сил хватало! Казалось, так оно и будет до самой вершины.
Во время ужина Кавуненко, сосредоточенно глядя в кружку с чаем, сказал Воронову:
- Хочешь, я отгадаю, что у тебя в левой руке? Воронов помолчал и угрюмо кинул
- Что ж, мне теперь носовой платок из кармана нельзя достать?..
- Злишься?.. В горах не новичок, знаешь, чем такие вещи кончаются. Лучше сейчас скажи, пока не поздно. Завтра с утра и спустим.
- В горах не новичок, знаю и говорю - идти могу!
- Ну-ну... можешь так можешь.
Утром вышли в том же составе. Несколько часов спустя мы с Кавуненко оторвались от второй связки и намного ушли вперед. На 6600 решили подождать Пискулова и Воронова. Пискулов вскоре пришел. А Саши Воронова нет и нет... Через некоторое время он появился, еле волоча ноги... Я спросил его молча - глазами. Он кивнул головой...
Тогда мы раскидали Сашины вещи по своим рюкзакам, повернулись и пошли обратно к нашей пещере на 6200.
Наверху болезням вольготно... Высота - их стихия. Странно: здесь путь человека лучше всего измеряется временем, а течение болезни - пространством. Между легким першением в горле на старте и удушьем на финише - интервал, который правильней мерить рулеткой. Чем больше метров над уровнем моря, тем скоротечней болезни. Каждый метр умножает их силу. Насморк на восьмой тысяче может оказаться смертельным. И пока мы карабкаемся, набирая свои сантиметры, болезни бегут семимильными шагами...
...На биваке 6200 была у нас удачная встреча - с пика Правды спускалась группа. Мы попросили этих ребят помочь Воронову дойти до базового лагеря, а сами на другой день с утра пораньше тронулись в обратный путь. Мы оставляли Сашу угрюмым и мрачным. Я ему сочувствовал... Смешно - я сочувствовал ему! Теперь я понимаю, что это он бы мог нам сочувствовать. Так я думаю теперь. А тогда... Тогда, огорчаясь за Сашу, я радовался, что это случилось не со мной. "Тогда" было десять часов назад. Десять часов назад меня раздражали те, кто не понимал моей страсти. Теперь наоборот все. Что осталось от вчерашнего Шатаева? Желания, чувства, вкусы, характер - те, что были десять часов назад? Ничего, кроме сухой, не связанной с эмоциями памяти фактов...
- Ты как? - слышу я над собой хриплый, деланно-веселый голос Кавуненко. - Выползать бы надо. Хватайся за чуб и тяни себя, как Мюнхгаузен. Он человек правдивый... Только правда его не для каждого. У тебя получится... Мы с тобой не первый год в одной связке...
Я молчу. Меня злит фальшь бодрячка. Смешит эта придуманная жизнь, игра в романтику, вера в ложные идеалы борьбы, мечту, цели. Игра?! Игра... С серьезной миной на лице... С головоломными умозрительными теориями оправдания...
Кавуненко уходит. И вместе с Пискуловым выгребает снег из углубления, которое они отрыли для ночевки. Работают молча - не слышно ни слова. Зато слышно дыхание... Двигаются они медленно и после каждых двух-трех лопат отдыхают.
Теперь ко мне подошел Пискулов.
- Можешь?
Я сперва промолчал, потом спросил:
- А ты?
Он не ответил. Я приподнимаюсь на локтях и, глядя ему в глаза, спрашиваю:
- Объясни, для чего? Смысл?! Чтобы в карточку записали "пик Коммунизма"? Объяснишь - встану... На четвереньках буду карабкаться, пока ноги не протяну...
- Чего объяснять? Нынче утром спроси тебя так, ты бы сказал - это, мол, философия старости! С такой нельзя жить - можно только доживать...
- То утром, а то теперь... от того Шатаева духу не осталось!
- Чушь! - Это опять Кавуненко. Он подошел и не сел, а буквально упал на "пятую точку". - Пусть полежит еще минут пятнадцать. Не сможет, пойдем вниз... Только учти: это не ты, а гипоксия в тебе говорит... Ты ведь по медицине спец. Небось в лагере новичкам говорил: горная болезнь, дескать, сопровождается апатией, потерей аппетита... Мол, не только к еде, но и к жизни... Пошли, Юра, - обратился он к Пискулову. - Пусть полежит еще. Он выскочит - я его знаю.
"Философия старости... Доживать, а не жить" - умозрения чудаков. Но в одном они правы - вчера я действительно сказал бы что-то похожее... Это я помню... Так когда же я болен - вчера или сегодня? Стоит человеку трезво заговорить, как чудаки эти тут же приписывают все болезни...
У меня ничего не болит. Я только чувствую немощь, похожую на ту, что во сне не дает человеку двигаться - убегать, догонять, защищать и защищаться... Чувствую какую-то меланхолическую и приятную жалость к себе. И еще: странное ощущение вялого, ленивого движения крови...
Я и без Кавуненко знаю, что это гипоксия. Но только смутной, точно чужой логикой, без малейшей внутренней веры понимаю связь между болезнью и образом мысли... Я подумал, что живем по русской поговорке - верим до конца только в то, что можно пощупать,
А здоровье лежит у подножия. Ибо горная болезнь убывает с каждым метром вниз так же, как и нарастает с высотой. Только... не все ли равно?
Володя и Юра копошатся в пещере. По очереди они выползают из нее, волоча за собой штормовку, груженную снегом. Ко мне они не подходят - неужели так долго длятся пятнадцать минут? Каждый раз я с опаской смотрю на выход - появятся вместе, значит, ко мне... Я должен ответить им: вверх или вниз. А мне не хочется ни туда, ни сюда. Только лежать - неподвижно, спокойно...
Прав тот, кто видит счастье в покое... Если б не эти двое! Почему всегда получается так, что мы не можем быть счастливы до конца? Что-то всегда омрачает... Кто-то всегда омрачает. Нет кого-то, чего-то - есть пугающие перспективы. Или возможность пугающих перспектив... Словно меда без дегтя и быть не может в природе...
Сейчас я должен сказать: вверх или вниз - одно из двух. Третье желанно, как счастье, и близко, как локоть... Но третьего не надо... Сами обессиленные, измотанные, они не дадут мне покоя. Разве они поверят, что для меня хорошо то, что считается плохо? Они скажут - это философия старости...
..."Философия старости"! - бред легковерных младенцев... Остаться бы одному и лежать... Лежать, и больше ничего. Думать? Теперь и думать не хочется... Только лежать. Слово "хочется" теряет смысл. Я перестаю его понимать, как насытившийся чувство голода. Меня покидают желания... Когда и лежать не захочется, что тогда? Что может еще остаться? Что?! "...Доживать, а не жить..."
Я вдруг подумал: умирают как засыпают - емкое сознание становится плоским, потом линейным, после переходит в редеющий все больше и больше пунктир... И пустота... я ощутил ее в себе - крутящую, тошнотворную, взрывчатую, все перевернувшую пустоту...
...Внезапная и мгновенная сила словно всосала все мои внутренности, подтянула их к горлу, и опустевшая грудная клетка заполнилась густым, распирающим страхом...
Страх тогда отвратителен, когда он сочится тоненькой, хилой струйкой, брызгами кислоты разъедает душу, парализующим ядом проникает в кровь... Мощный взрывчатый страх, тот, что приходит не всегда и не к каждому, поит человека небывалой силой, дает ему ясность мысли, реакцию и точность мангусты, вызывает чувство внезапной омоложенности и потому порою оставляет у человека пожизненные впечатления полнокровно прожитых минут. Кто испытал такой страх, знает, что это так. Страх - это жизнь! Бывает, что он похож на радость. Я понимаю это теперь. Понимаю, что он-то и вывел меня из состояния отрешенности, безразличия, вернул волю к сопротивлению.
Я крикнул, наверное, слишком громко и слишком истерично - ко мне торопливо и испуганно двигались Кавуненко и Пискулов. В руках у Юры была пила, которой он, видимо, только что резал фирн.
Я стоял на коленях. Как и когда успел это сделать - не заметил, но почувствовал, что могу встать на ноги в рост. Однако подниматься не стал - сообразил, что делать этого не следует: слишком большая нагрузка сразу, можно потерять сознание.
Меня слегка покачивало, и Пискулов, заметив это, сказал:
- Ложись, ложись... Сейчас "упакуем" в спальный мешок и пойдем вниз...
- Погоди... - перебил его Володя. - Что, решил?! - Он показал пальцем на вершину. И, не дожидаясь моего ответа, хлопнул по плечу Пискулова. - Я же говорил - выскочит...
- Надо спускать, Володя...
Володя смотрел на меня весело, не обращая внимания на слова Юры. Пискулов не учел: мы с Кавуненко не первый сезон в одной связке...
Я потянулся к пиле. Пискулов растерянно убрал ее за спину.
- Пилу дай... - сказал я.
- Зачем?!
- Дай пилу, тебе говорят! - гаркнул на него Ка-вуненко.
"...Двигаться, двигаться! - думал я. - Это все говорят: и теоретики - доктора и практики - альпинисты. Только одно лекарство, одно спасение. Что-то как-то делать - сидя, лежа, ползком..."
Я медленно, осторожно поднялся на ноги. Горы вдруг сдвинулись с места и наклонились вместе с горизонтом, словно я выглянул в иллюминатор заложившего вираж самолета, и, точно балансируя, заходили то вверх, то вниз. Кавуненко подхватил меня сзади и сказал:
- Придется идти вниз...
- Не придется...
Я снова встал на колени и на четвереньках потащился к находившемуся метрах в десяти от меня небольшому снежному уступу.
На стенке полуметровой ступени, как на срезе дерева, четко виднелись грязно-серые, плотно слежавшиеся слои. Снег хорошо пилится. И дело приятное, если здоров, - столько же успокаивает, сколько и оживляет. Выпилить снежный кубик со стороной сантиметров в тридцать - минута, не больше. Я его резал вечность.
Пила казалась тяжелой, не подчинялась, зигзагами крошила ребро. Я положил ее, решив отдохнуть, а когда взял снова, почувствовал, что она стала намного легче... И тогда я увидел, что небо надо мной теплое, а горы веселые и вполне сговорчивые. Я подумал: все, что со мной здесь случилось, все хорошо и правильно.
Первый снежный брусок я еще волочил по снегу. Положил его у входа в пещеру, решив построить здесь стенку на случай сильного ветра. Обратно шел во весь рост! От пещеры до моего карьера не более семи-восьми метров. Только на полпути пришлось отдыхать... Снежные опилки летели во все стороны, брызгали мне в лицо и приятно кололись острыми прохладными иголками. Я подставлял лицо ближе.
Каждый раз после отдыха рука моя становилась тверже и уверенней. Но уставал быстро. Очень скоро наступал момент, когда, изнеможенный, терял способность управлять ею. И тогда она двигалась будто сама - под действием одного лишь настырного, отупело-бездумного желания. Пила в таких случаях не резала - она вяло елозила вхолостую где-то внутри распила, не касаясь зубьями снега.
Когда выдохся окончательно, подумал: "Почему правая? Можно и левой, хоть и труднее... Это хорошо, что труднее! Надо левой..." Пила идет вкривь и вкось. Ребро получается ломаное, кривое. Но разве я пилю? Я не пилю - я качаю кровь, даю ей разгон... Трудное дело - гонять по жилам собственную кровь! Силы уходят... рука немеет, почти не двигается... Мне только кажется, что она двигается. Мне только хочется, чтобы она двигалась.
Я бросаю пилу и, растянувшись на спине, отдыхаю. Может, не стоит? Нет. Стоит! Ведь выскочил из самого тяжелого, самого трудного... Стоит! Еще час-полтора умной работы! Умной! Без перебора, без переоценки возможностей, понемногу прибавляя время и сокращая отдых, прислушиваясь к себе, как настройщик рояля к инструменту. Я хватаюсь за пилу, и снова лицо мое осыпают снежные брызги.
* * *
Стенка получалась корявая. Ребята, сидя в пещере, следили за мной сквозь проем и смеялись... если смехом можно назвать вялый перекос измученных, задубевших от мороза и ветра лиц.
Я вдруг заметил, что моя защита от ветра и впрямь курам на смех - ветер дул с другой стороны.
- Самый ценный труд - мартышкин, - сказал Кавуненко. - Это он сделал мартышку человеком.
Правдивая шутка. Стенка окончательно привела меня в чувство. Приступ гипоксии длился часа полтора, а пережитых чувств, ощущений и всяких подробностей хватило бы на год.
- Правдивая шутка, - сказал я вслух. - Не забудь о ней, когда пойдем дальше к вершине...
- Он никак на вершину собрался? - усмехнулся Кавуненко. - Семь пятниц на неделе... - Неожиданно добавил: - Тогда ужин готовь.
При слове "ужин" Пискулов брезгливо поморщился и молча стал разбирать спальный мешок. Кавуненко вытянул ногу и как бы нечаянно положил ее на спальник. Юра пытался сбросить, но тот упирался, равнодушно глядя куда-то в свод пещеры.
- Еще один... - сказал он мне, кивнув в сторону Пискулова. - Перешла икота на Федота. Веселая ночь у нас нынче будет. - И, резко повернувшись к Пискулову, зло кинул: - Брось валять дурака! Сначала ужинать, потом спать... Чуть горняшка зацепила, и с ходу в мешок - помирать!
Юра сразу обмяк, дыхание стало откровенно тяжелым и частым. Рукавом штормовки отер вспотевшее лицо и сидел неподвижно, уронив руки на колени. Ему и до этого было худо, но он бодрился, скрываясь от Кавуненко. Теперь, когда понял, что Кавуненко все равно знает, прятаться не имело смысла, и он отпустил себя. Я протянул ему облатку с таблетками аскорбинки, но он не шевельнулся.
- Ну что? Рот ножом разжимать? - Володя сказал это кисло, без обычной твердости, словно выбился из сил. Юра удивленно посмотрел на него, положил на язык пару таблеток и задвигал челюстями механически, выполняя нужное, но неприятное дело.
Мы с Кавуненко вылезли из пещеры. Температура быстро падала. Пар от дыхания мгновенно кристаллизовался и оседал на лице и вороте одежды, припудривая их изморозью.
Я сказал Володе, что он зря расставил точки над "и" - желание скрыть болезнь давало Пискулову силы бороться с собой.
- Хоть на этом держался бы...
Кавуненко притулился к снежному брустверу и долго молчал. Мне показалось, что он засыпает. Я тронул его за плечо.
- Ну что? Что?! Думаю я, думаю... Ерунда это все. На этом не продержишься. Через полчаса решил бы стать честным: нельзя, мол, скрывать от ребят... Люди слишком благодушны к себе, даже когда ведут войну против себя же. Тут грубость нужна. Мордовать себя надо. А лучше, когда другие мордуют. Обозлить бы его...
- Человек должен сам справиться...
- "Должен"! Все у вас "должен"... Моралисты... Ты час назад ничего не был должен. Альпинизм называл глупостью. Может, и прав был...
Я понял не сразу. Ждал, что последняя фраза обернется, как всегда, очередной едкой шуткой. Но он смотрел в сторону, боясь заглянуть мне в глаза. Помолчав, он вяло опустился на снег и добавил:
- Пошутил я. Не волнуйся...
Я сделал вид, что поверил. Но в душе все же заподозрил... "Воюет не столько с Пискуловым, сколько с собой", - подумал я.
А до вершины оставался один переход... Всего лишь полкилометра... Полкилометра? Пятьсот метров вверх! Сто шестьдесят пятый этаж! Только не по готовым ступенькам... Но лучше об этом не думать. Лучше думать, что позади семь "кило" вертикали, год подготовки... Нет, не год - шесть лет! Или больше?..
Я тогда так и не понял, что было с Кавуненко: прихватила ли и его горная болезнь, или это реакция сильного утомления? Только видел, что он без конца глотал витамины и после ужина несколько раз тянулся к фляге с лимонным напитком. Если это была гипоксия, то справился он с ней отлично...
С северо-запада, закрывая оранжевый край закатного неба, быстро ползла на нас блекло-синяя туча, тугая, выпуклая, словно брюхо огромного животного. Ветер дул резкими порывами и с каждым разом становился все крепче. Кавуненко вдруг встал и сказал:
- А стенку все же надо поставить на место. Гони сюда Юру - мы с ним займемся. Может, успеем, пока пурга не нагрянула?
Пискулов спал, сидя на рюкзаке все в той же позе. Черты его заострились, лицо вытянулось и приобрело какой-то странный синеватый оттенок. И если бы не тяжелый с присвистом сап, можно было подумать... Просыпаться он не хотел - ошалело взглянул на меня и снова закрыл глаза. Но я растолкал его. Он оказался молодцом и доставил хлопот куда меньше, чем я ожидал. С минуту посидел, набираясь сил, и, одолев себя, выполз из пещеры.
Я почему-то подумал, что парень этот ни при каких обстоятельствах не теряет своей интеллигентности, и вспомнил альпинистский фильм, который видел еще в Москве перед отъездом на Памир. Меня тогда покоробила подчеркнутая, умышленно выпяченная духовная простота героя - дескать, они-то, "простые парни", только и способны на истинное мужество. После часто всматривался в лица собратьев - искал подобие, искал лица, умиротворенные жевательной резинкой, с интеллектом, ушедшим в скобяные подбородки. Увы!
Я сейчас думаю, откуда это принятое стереотипное отождествление примитива с мужеством? Не от ранних ли мальчишеских впечатлений, когда авторитет добывается кулаком? Откуда взялось мнение, что ресурс мужества скудеет там, где есть природный ум и интеллект?
Говорят, чем у человека выше интеллект, тем сильней в нем реакция страха. Думаю, так и есть. Гейне сказал об этом емко и точно: "Ничто не страшно только дураку". Если оно и существует, бесстрашие, то лишь от непонимания, недооценки опасности. Выражение "презирать опасность" могут употреблять только люди, знакомые с ней все больше по переходу через проезжую часть.
Нет, не на том стоит мужество... Мужество - это способность проходить дистанцию, где сплошными барьерами стоят страх, бессилие, неверие в себя, отказ от борьбы, так я думаю...
Те, кто готовит себя для штурма вершин, не упускают возможности лишний раз "перескочить через пропасть". Они тренируют в себе силу духа не попутно - "заодно", а специально и продуманно, как балерина добивается пластики, канатоходец - чувства равновесия. Работа, прямо скажем, не для ленивого и ограниченного ума. Такой не приемлет ее, поскольку при всей своей лености немедленно узрит в ней смехотворные и чужие привычки - те, что пренебрежительно назовет "самокопанием", но что, однако, носит уважительное имя "самопознание". Он познает себя все больше на трамвайной горизонтали и признает лишь вертикаль, по которой движется лифт. Не получив вещественного ответа на вопрос: "Зачем ходить в горы?", он тут же скажет: "Умный в гору не пойдет!" И решит это для себя раз и навсегда, хотя бы из неистребимой тяги к стопроцентной конкретности, к делению всего существующего на "плохое" и "хорошее".
По статистике около восьмидесяти процентов альпинистов имеют высшее образование. Среди них кандидаты, доктора наук, писатели, журналисты, рабочие. Широко известны в альпинизме имена академиков Александрова, Виноградова, Летавета, Хохлова, Тамма. Интеллигентность человека, конечно, не доказывается дипломом вуза. Так же, как далеко не всегда можно мотивировать ее служебным положением или родом занятий. Если, скажем, за интеллигентность принять умение творчески воспринимать жизнь, обостренное чувство этики и страсть к познанию, если слово "интеллигент" считать противопоставлением слову "обыватель", то у станков можно встретить немало интеллигентных людей, а у конструкторских кульманов, к примеру, наоборот, неинтеллигентных.
Нет, диплом - это далеко не признак. Когда он один. Но гора дипломов - дело совсем иное. Здесь количество дает новое качество. И если высшее образование еще не повод, чтобы назвать спортсмена интеллигентом, то подавляющее большинство высших образований в альпинизме дает ему право называться спортом интеллигенции...
Примус заиндевел и пока что обжигал пальцы морозом. Здесь, на высоте, альпинист каждый раз достает его из мешка опасливо и тревожно. Эта "бабушкина" техника, ставшая ныне символом всего примитивного, устаревшего, решает судьбу восхождений, решает судьбу восходителей. Лучше лишиться пищи, чем остаться без примуса. Он согревает нас изнутри и снаружи. А кипяток на высоте ценней и "питательней" лососевой икры.
Только примус - штука предательски ненадежная. Вероятность его разгорания имеет лотерейный характер. Порою он не горит оттого, что откровенно ломается, а порою не работает, потому что вдруг не работает. Целые группы альпинистов-высотников, глядя, как кто-то из них разжигает примус, ждут своего приговора...
Я заправил его бензином и нажал на поршень подкачки. Поршень прошел до отказа, зацепился за что-то и обратно не сдвинулся с места... Вот и приговор! Переохлажденные, ослабленные гипоксией организмы не выдержат. Дай бог, чтобы до утра в группе не началось пневмонии, ангины или еще какой-либо страшной для этой высоты хвори. Оставалось одно: лезть в спальные мешки и обогреваться собственным теплом. Утром, если будет погода, спускаться вниз...
Черта с два! Я схватил примус и стал его трясти. Попробовал поршень - ни с места!.. С минуты на минуту начнется буран, с минуты на минуту вползут ребята с надеждой согреться.
Спичку зажег на авось. Пламя вдруг взметнулось, лихорадочно и шумливо полыхнуло несколько раз и исчезло, упорхнув в свод пещеры. Поболтал бензин в баке и сделал вторую попытку. Горелка вспыхнула синим напористым пламенем. Примус надсадно завыл, и так угрожающе, что, казалось, вот-вот разлетится на части.
Ненастье словно обрушилось. С ходу набрало силу и завьюжило, закрутило... Все вокруг перевернулось вверх дном. Пискулов и Кавуненко ввалились запорошенные, задохшиеся, с исколотыми снежной крупой лицами. Кавуненко отдышался и сказал:
- Говорят, рая нет? А это что? - повел он рукой и, коснувшись примуса, добавил: - А это что?! Ну, расшуровал. Уйми пламя-то - расплавимся.
- Уйми попробуй...
В "раю" в это время градусник показывал минус восемнадцать. Хотя под действием примуса ртутный столбик уже подрос и поднимался довольно быстро. Снег в бачке распустился и стал теплой водичкой. Юра Пискулов вертел кружку в руках, жадно смотрел на воду, но зачерпнуть не решался, боясь, как говорят, получить "по рукам". Я снял бачок с примуса и налил ему с полкружки. Он заглотнул все одним махом и облегченно вздохнул.
Кавуненко глядел, как запрокидывается Юрина кружка, словно игрок в теннис на пущенный мяч. После без всякого расчета на успех, больше для юмора, сказал:
- А мне? Сизифа мучает жажда.
- А ты потерпишь...
- Да, греческие боги были изобретательны - подкинули работенку Сизифу! Так что? Вопрос о смысле нашего труда остается открытым? Молчите, девочки? Стыдно?.. - Кавуненко вытянул свои длинные ноги притулился головой к рюкзаку и, подложив руки под голову, чем-то очень довольный, заговорил, обращаясь к самому себе: - Нет, братцы. Сизифов труд не так уж бессмыслен... В душе он верит, что когда-нибудь вкатит свой камень и получит прощение - иначе - никакая сила, даже божественная, не заставила бы его это делать... Он его вкатит... По теории вероятностей когда-нибудь случается самое невероятное... По этой теории в некий час заклинание богов не сработает... Обязательно! И Сизиф вкатит свой камень на самый верх! Обязательно! Иначе грош цена теории вероятностей... Иначе грош цена вообще диалектике... Труд не бывает бессмысленным. Когда-нибудь всем станет ясно, зачем мы катим свой "камень" к вершине... Слушай, Шатаев, дай водички... Сизиф хочет пить. Пойми, нигде не сказано, сколько весил сизифов камень. Зато всем известно, что семитысячников в Греции нет. Ведь я два пуда... не вкатил - на горбу припер к началу восьмой тысячи...
Всех нас мучила африканская жажда. В условиях кислородного голода, давления в два с лишним раза ниже нормального, когда язык на плече, а сердце на предельном режиме, организм выделяет непривычно большое количество влаги. Оттого и теряем мы каждый раз по пять-семь килограммов веса.
Но в высотном походе весь расчет на выносливость сердца. Мы старались не перегружать себя жидкостью. Стало быть, если и пить воду, то пить ее, так сказать, в оптимальном виде. Сейчас нужно было не только утолить жажду, но и согреться и получить витаминную дозу. Сейчас нужен был чай с настоем шиповника - горячий и в меру крепкий.
Кавуненко решил, что "черный день", на который оставляли мы самые ценные и лакомые продукты, наступил, и скомандовал выдать их "на-гора".
- Не такой уж он черный, - сказал вдруг Юра. - Бывали и хуже...
- Н-ну, Юра!.. - захлебнулся от восторга Кавуненко. - Просто слов нет... Теперь за тобой следи в оба... Слышишь, Шатаев, следи за ним в оба - не то схватит ледоруб и побежит на вершину!
Юра и сам удивился. Облегчение, как часто бывает, пришло к нему сразу. Будто развязался узел, который сдавливал горло, стягивал сосуды, и теперь по жилам легко и свободно растекалась кровь.
- Это от запаха маринованных грибов, - балагурил Кавуненко. - Погоди еще, что будет, когда Шатаев подаст разноцветную икру, кильку вскроет...
- Век бы ее не было, твоей икры... - сказал Пискулов. - Внизу, когда в охотку, зажимали, а теперь...
- Видишь ли, Юра, так уж устроено: чем ближе к небу, тем этот продукт доступней... И аппетит у тебя не по правилам. В медицинских справочниках сказано: с высотой избирательность вкусов сужается - ничего не хочется, кроме кислого, соленого, острого...
- Ты прав. - Юра схватил лимон и, откусив, как от яблока, сжевал, не моргнув глазом...
Счастье наше и впрямь было тревожным. Тем больше, чем больше неистовствовала погода. Казалось, что нарастание этого бешенства имеет близкий предел, что после него произойдет нечто страшное - катаклизм, который снесет горы, сровняет рельеф. Надрывный вой повышался все больше и больше, переходил в свист и то и дело перекрывался раскатистым гулом сходящих лавин...
Мне долго не удавалось заснуть. А под утро снились кошмары - бесформенные, расплывчатые. Что-то тяжелое, стонущее, кричащее нажимало на грудь. И почему-то ясно слышался крик Пискулова: "Стой! Кто идет?" Я открыл глаза. Непроницаемый мрак Вокруг глухая ватная тишина. Что-то словно вцепилось в горло, прерывая дыхание. Мне вдруг показалось, что я в могиле. Забыв, что спеленат спальным мешком, я попытался поднять руки и испугался еще сильнее. Рядом раздался стон и чье-то, словно прорвавшееся, частое, всхлипывающее дыхание. Вспомнил, что рядом лежит Пискулов. В памяти сразу же восстановились подробности нашего положения, и вдруг ошарашила мысль: нас накрыла лавина!
Расстегнув мешок, достал из кармана спички, чтобы зажечь свечу. Головка занялась было жухлым тускнеющим пламенем и погасла. Я извел чуть ли не полкоробка, прежде чем сообразил, что огню, как и человеку, нужен кислород. Где-то рядом должен стоять рюкзак. На ночь, перед тем как залезть в спальник, я положил на него фонарь. На ощупь разыскал его и, осветив пещеру, направил луч на входное отверстие - если лавина, то у входа должен быть снежный завал. Но здесь было чисто - ни комочка. В проем вдавался полукруглый выступ сугроба - пурга замуровала нас, и мы оказались запертыми внутри снежной полости.
С души отлегло. Раскопать сугроб легче, чем пробить многометровую толщу лавины. Задохнулись бы прежде, чем выбрались на поверхность.
Пискулова будить не стал. Растолкал Кавуненко, и мы взялись за лопаты. Через несколько минут снег над нами обвалился.
Сквозь дыру прорвался сноп света и свежий морозный воздух.
Нестерпимая, беспощадная белизна шибанула в глаза, заставив зажмуриться. Мы невольно потянулись к защитным очкам. Но я все же не утерпел и, прежде чем надеть их, посмотрел на вершину.
Склон, на котором мы находились, был в тени, но контуры оделись в ослепительно огненную окантовку с уходившими на запад и таявшими в бесконечности золотыми ножами. На самом верху, сверкая солнечными бликами, обманчиво-миролюбиво маячили белые снежные флаги. В панораме приземистых вершин и островерхих пиков уходящих вдаль хребтов чувствовалась утренняя стылость, тихая неподвижность.
Мое "созерцание" длилось не более полуминуты. Зная, что вся эта призывная красота опасна, я заставил себя надеть очки.
...Час спустя мы продолжили восхождение. А в 16 часов 10 минут Кавуненко, Пискулов и я, стоя на вершине, обозревали Памир.
...Здесь все, что вокруг нас, все под нами... Под нами земля, ощетинившаяся сотнями пиков... Странная раздвоенность сознания вызывает странный вопрос: кто ми такие? Чужие самим себе! Сейчас мы те великаны, у кого шаблонная мысль: "Человек - хозяин мира" - становится чувством, кому кажется, что переступить с вершины на вершину и зашагать по планете - пустячное дело, и те подслеповатые, с бесконечно малым жизненным обзором, кто путается в нитях микроскопически сотканной жизни...
Мы начали спуск, и горы снова стали над нами расти. И с каждым шагом вниз все больше и больше ощущали себя мелкими, легкоуязвимыми существами. С каждым шагом возвращалось к нам все наше субъективное человеческое - страх, сомнения, осторожность, раздражительность, эгоизм, подозрительность, расчет на кого-то... Хотя, возможно, в другой, много меньшей мере, чем накопили мы все это на равнине.
Приближаясь к плато пика Правды, мы увидели маленькую фигурку в голубой анараке с откинутым капюшоном. Она стояла у входа в пещеру и махала нам рукой. Я узнал Асю Клокову - подругу моей жены, альпинистки Эльвиры Шатаевой.
В пещере было тепло. Бушевал примус. Подрагивала крышка кастрюли, испуская дурман, от которого кружилась голова...
- Это для вас, - сказала Клокова. - Я давно вас заметила. Догадалась, что это именно вы... вернее, подсчитала по времени.
Я спросил: почему она осталась здесь? Не заболела ли? Ася криво усмехнулась и ответила не сразу:
- Я ведь женщина... А женщин на военный корабль не берут - дурной талисман. И меня не взяли с собой, чтобы несчастья не принесла.
На плато пика Правды они поднялись вчетвером - трое мужчин и женщина. Клокова не напрашивалась. Группа в этом составе сложилась еще задолго до выезда в горы, и ни у кого из ее членов возражений против участия именно этой женщины не было. И понятно: Клокова - сильнейшая восходительница и по праву может считаться лидером украинских альпинисток. Весь год она усиленно готовилась к этому восхождению, ибо должна была стать первой женщиной, поднявшейся на пик Коммунизма.
По дороге к плато пика Правды Ася почувствовала, что за ее спиной ведутся разговоры, обсуждения... Наконец здесь, на самом плато, ей предложено было остаться. Никаких объяснений на этот счет не давали, просто объявили как решение группы. Объяснений не было, потому что и объяснять было нечего.
Я видел ее на восхождениях и знаю: она не отстанет, не подведет со страховкой и подчеркнуто будет идти на равных с мужчинами, не допуская в отношении себя каких-либо скидок и послаблений. Я знаю принципы спортсменок этого сорта. Ничто не заставит их идти по следам предыдущей группы, даже угроза жизни. Они будут ждать, пока следы заметет. Мы, мужчины-альпинисты, посмеивались над такой щепетильностью. Они отвечали на это: мужчине, дескать, не понять того, что женщина всю жизнь стоит перед необходимостью доказывать свое истинное равноправие. В душе, мол, у женщины постоянно желание убедить, что женская жизнеспособность не уступает мужской. И в альпинизме женщины не нахлебницы, а равноправные восходители.
Они были бы правы во всем, будь они правы в главном - в равенстве женской и мужской жизнестойкости. Думаю, что многое в современной жизни было бы куда совершеннее, если бы правильно толковалось слово "эмансипация". Если бы слово это иногда не влекло за собой искаженных взглядов на реальность, смещения расставленных самой жизнью акцентов и приятия желаемого за действительное. К сожалению, альпинизм - удобная штука для женской "игры в мужчин".
Оговорю, однако, - я вовсе не выступаю против того, чтобы женщины ходили в горы. Я только сделал вывод на основании опыта, что нужно реалистично смотреть на соотношение сил, на женские возможности в этом виде спорта.
Понять этих ребят отчасти можно. Клокова - первая женщина, которая вышла на пик Коммунизма. Как она поведет себя? Каков предел ее возможностей, даже если она сильнейшая из лучших? Кроме того, женщина в такой маленькой группе, где каждому нужно вытоптать четверть маршрута, поднять четверть веса общего снаряжения, усложнит дело то ли физически, то ли морально, поскольку перед группой стоит выбор: или разделить между тремя обязанности четвертого (хотя бы часть их), тем самым усилив и без того тяжкую нагрузку, или позволить женщине работать на равных - тогда всю дорогу будет гнести чувство мужского стыда. (Впрочем, я только предполагаю мотивы, побудившие группу к такому поступку. Подлинные причины мне неизвестны.)
...После обеда мы вышли из пещеры и вдруг услышали голоса, доносившиеся снизу, из-за перегиба, где отлогость переходит в крутизну. Потом на плато стала выходить связка за связкой. Это украинская экспедиция.
Их было очень много - человек тридцать пять. Они шли торжественно, устремив взгляды вперед, не замечая нас. В голове колонны шли сильнейшие... с развернутыми знаменами.
Я подумал, что знамена лучше бы развернуть на вершине, а по склону двигаться не церемониальным, а альпинистским шагом и экономить силы, чтобы дойти до нее.
Клокова схватила меня за рукав и кивнула в сторону приближавшейся двойки. Я всмотрелся и понял, что это женщины. Они прошли мимо, не поздоровавшись, может быть, не заметили...
Ася вдруг наклонилась, будто поправляла завязку шекльтона, потом резко повернулась и ушла в пещеру. Возможно, она решила, что одна из главных целей этой экспедиции - поднять женщин на вершину пика Коммунизма.
Мы вернулись в пещеру. Ася, увидав нас, украдкой спрятала платок. Но глаза, влажные, покрасневшие, не скроешь. Кавуненко, умевший разрядить обстановку, не умалчивая, не обходя больную тему, сказал гром-ко, без тени сомнения, что поступает правильно:
- А где сила характера? Вся в платочек ушла? Тогда отожмем - прольем силушку наземь...
- Тебя бы в женскую шкуру... Может, тогда бы понял...
- Женщину понимаю. Я тоже честолюбец, но на трон непальского короля не претендую.
- Факты вас не убеждают. Вы их в упор не видите...
- Точно. Расскажи нам про Жанну д'Арк и Софью Ковалевскую. Только заруби себе на носу: история допустила случай, когда дамочка стала полководцем, но не было еще так, чтобы она была кузнецом.
- Посмотрим, что ты скажешь через пару дней, когда эти двое спустятся с вершины!
- Эти двое?! - Он подчеркнуто расхохотался. - Им до вершины и на чужих руках не добраться. Хочешь, я тебя успокою? Тогда слушай: ты поднимешься на пик Коммунизма. Ты... Шатаева, Рожальская... и еще два-три имени - не больше. В составе сильных мужских групп, при хорошей погоде и особой подготовке, но отсюда не вывод, что ваше восхождение откроет женщинам дорогу к этой вершине. Потому как оно не более чем вымученный всем скопом рекорд. Плохо, что после этого любая значкистка сочтет его нормой и станет выпархивать из себя, чтобы допорхнуть до семи с половиной тысяч. Очень стараетесь вы во всем становиться на равную ногу с мужчиной. А эмансипация - равенство прав, но не возможностей
- Ладно, Володя, спасибо за "орден", только, я думаю, нас не пяток, а легион...
- Знаю я твой "легион". Каждая внизу очень современна. С эйнштейновской дерзостью ставит под сомнение старые истины: кто, дескать, сказал, что мужчина сильнее меня? Дело, мол, вовсе не в мышцах - я зато терпеливей и духом крепче. Это внизу. А наверху, как высота да непогода прижмет, немедленно вспомнит: ах! Я всего лишь слабая женщина, у меня нет сил бороться, я останусь здесь...
- А я знаю мужчин, которые на высоте вели себя так же .
- Бывает... Только вы же первые говорите про таких: не мужчина, а баба. А про женщин наоборот: что, мол, поделаешь - женщина!
Спору этому не было бы конца, и я прервал его предложением сходить на пик Правды, имея в виду "прогулять" Асю. Со мной согласились
Чтобы пройти эту небольшую, трехсотметровую вершину, нам понадобилось несколько часов. Полюбовавшись видами, быстро спустились вниз.
Не успели мы подойти к пещере, как на плато снова появилась экспедиция с Украины. Только двигались они теперь не так торжественно и без знамен.
- Рановато, - удивился Кавуненко - Даже раньше, чем думал. Небось и до семи тысяч не дотянули...
На этот раз они остановились. Многие подошли к нам, в том числе и руководитель. Верный себе Кавуненко сказал ему:
- Ты мне напоминаешь Наполеона .. - И добавил: - После русского похода.
- Куда с такой махиной на семь с половиной тысяч?!
- Не в том дело. Просто вы перепутали склон пика Коммунизма с мостовой Крещатика. Парад на вершине проводили только боги. Да и то на Олимпе. Так разве это вершина? Пупырь!
В альпинизме, как и во всяком деле, есть свои дефициты, "узкие места", проблемные узлы. Часто сюда приходят люди, которые смотрят на него слишком приземленно, ожидая получить некую вещественную пользу. Они порождают в нашем деле много неприятных явлений. К счастью, чем выше класс альпинизма, тем больше очищается он от этих явлений, хотя сложность отношений между восходителями, так сказать, соревновательный накал порою, наоборот, увеличивается. В большом альпинизме накал достаточно велик, но от него и духу не остается на самих восхождениях: чем искусней мастер, тем больше отработана в нем готовность к жертве ради товарища в трудных условиях маршрута. Если и случается по-другому, то это вовсе не правило. Позднее я все же коснусь таких случаев, хотя бы для того, чтобы подтвердить правило исключениями.

Комментарии (16)

Всего: 16 комментариев
  
#1 | Анатолий »» | 07.09.2012 19:21
  
1
ГЛАВА II. СТРАННЫЕ ГОРЫ



...Откуда они взялись, эти горные птицы, похожие на кур? Улары, облепившие кромку скалы, гомонят напряженно, истерично, как на птицебойне. То и дело суматошно вспархивают, панически мечутся в воздухе и, приземлившись на мгновение, снова устремляются вверх, не находя себе места. Откуда взялись безумно кричащие галочьи тучи? Я никогда не видел в горах столько птиц сразу...
Горы нынче странные - необычно шумно, гулко. Лавины идут с частотой проносящихся автомобилей на междугородном шоссе. Беспрерывно падают камни - обвалами и по одному...
Ничего подобного не было, когда шли вверх. И на душе было спокойней, хотя к вершине нас вел маршрут категории трудности 56.
На Кавказе нет изнурительной высоты. Вместо нее, чтобы потянуть на 56, подъем нашпигован несусветными скалолазными сложностями. Вертикаль Домбай - Ульгена, где мы находимся, немногим более четырех тысяч, но, пока доберешься до вершины, оставишь половину себя на отрицательных скалах, каминах, внутренних углах, карнизах, гладких как стекло плитах.
Теперь, слава богу, в кармане у руководителя группы Саши Балашова снятая записка, а на вершине - наша. Мы - на спуске, в трехстах метрах от высшей точки. У нас отличный бивак - палатка в скальной нише. Казалось бы, все, что нужно для безмятежного отдыха. Но от всей этой непонятной, необычной кутерьмы в горах на душе неспокойно. Друг другу в этом не признаемся: нет видимых причин для тревоги - ниша спрятана от лавины, камни здесь вроде бы не предвидятся... Что еще может быть? Не рухнут же горы?!
Пока я так думаю, булыжник, по форме и величине похожий на говяжью печень, пробивает палатку и падает к нашим ногам. Внезапно проснулся Балашов, ошалело оглядел нас и сказал:
- Я сейчас летал!
Борис Матвеевич Уткин, по возрасту самый старший, ответил;
- С младенцами это бывает.
- Да нет, не то, - не поняв спросонья шутки, уверяет Балашов. - Что-то меня толкнуло и подбросило.
В семь часов вечера, когда обычно летнее солнце еще над землей, небо вдруг задернулось наглухо, стало темно. Горы затихли, и сумерки прорезала прямая, как копье, молния. Стало понятно: то, что происходило в горах, не больше чем предгрозовая увертюра. Мы тог-да не знали, что и сама гроза лишь фрагмент увертюры.
Молнии раскалывали тревожный, рокочущий мрак вдоль и поперек, ярко, напористо, безостановочно. Я считал от вспышки до раската: раз, два, три... Умножал на триста и определял близость удара. Иногда звук почти совпадал со вспышкой - значит, совсем рядом, меньше трехсот метров...
Гроза продолжалась около часа, потом утихла, и мы заснули.
Рано утром я вышел из палатки и был удивлен: теплынь небывалая! Воздух по-весеннему парной. На перегибах снежные пласты подтекают ручьями. Внизу посеревшие языки ползущих лавин. Кулуары, лавинные выносы - все в движении, спешном, суетливом, похожем на некое срочное переселение.
Откуда-то сверху из-за скал доносятся крики, переговоры... "Соседние группы уже в действии, а мы еще только встали", - думаю я.
Из палатки вышел Уткин и, осмотревшись, сказал:
- Фен! Теплый фронт. Должно быть, с моря пришел. Надо срочно спускаться.
Мы тут же собрались и продолжали спуск. Шли быстро, торопливо и за три часа сбросили около тысячи Петров вертикали.
Отдохнув несколько минут, хотели было двинуться дальше, когда из-за облака, чуть правее места, где находился наш бивак, взметнулась красная ракета. За ней вторая. Сигнал бедствия!
Будто нарочно, под нами в тот момент стелилась пелена облаков, достаточно плотная, чтобы наглухо закрыть поляну и скрыть красные ракеты от глаз лагерных наблюдателей. Мы скорее всего единственные свидетели сигнала. Это соображение остановило наш первый порыв: немедленно двигаться на помощь. Еще важнее сообщить в лагерь, ибо по-настоящему действенная помощь может прийти только оттуда. Однако не бежать же всем скопом? Нас четверо, и потому дело решается просто: двойка - вверх, двойка - вниз. Кинули жребий - нам с Уткиным спускаться на поляну.
- Справедливо, - сказал Коля Родимов. - Самый молодой и самый старый.
Оставляем за собой еще метров тридцать крутого склона - и вдруг... Растерянно смотрим по сторонам. Маршрута не узнать! Что случилось? Куда мы попали?
Я хорошо помню - здесь, над стеной, торчали лезвиеобразные скальные гребешки. Мне пришлось их обивать молотком, чтобы при нагрузке не порвали веревку. Куда они делись? Не сострогали же их за это время?! Та ли это стена - монолитная, гладкая, "черствая" настолько, что после каждого забитого крюка глаза, что называется, лезли на лоб?! Теперь она зализана застывшей, но сверху еще сыроватой глиной, словно кто-то оштукатурил ее. Зачем бы мы вгоняли сюда крюк, если вся она исполосована трещинами и каминами?! Но тогда не было ни трещин, ни каминов, и крюки - вот они, налицо.
Я ложусь, дотягиваюсь до ближайшего, и он остается у меня в руке. Что случилось?
Размышлять некогда. Вбиваю шлямбурный крюк. Цепляю веревку и под страховкой Уткина траверсирую стену метров на сорок. По дороге вонзаю клюв айсбайля в глину, как в лед. Нагружаю, правда, немного - только чтобы сохранить равновесие. Держит! Такого еще не было, по крайней мере со мной...
У края стены полка - небольшая, но достаточно просторная, чтобы обосноваться самому и принять партнера. Принимаю сюда Бориса Матвеевича. В глазах его... нет, это не настороженность, не беспокойство - это изумление. Старый, опытный альпинист, способный объяснить любую каверзу гор, лишь разводит руками.
Ледник, что под нами, кажется теперь землей обетованной. Там можно вздохнуть свободно - хоть и не очень прямая, но все же дорога к дому. От полки, где мы стоим, до желанного места перепад не больше длины веревки. Внизу отрицательные скалы, и спуск относительно прост - обычное движение вниз по канату, требующее не столько ловкости, сколько силы.
Выступ, что мы облюбовали в полуметре от кромки площадки, напоминал приземистую, сантиметров в сорок в поперечнике надолбу - монолитный отросток самой скалы. Надежнее некуда! Я сделал петлю из реп-шнура и, накинув ее, пристегнул карабин. Оставалось прощелкнуть веревку... Нет! До сих пор мне не суждено было пострадать от собственной халатности. Психология страховки срабатывала безукоризненно и вовремя... По привычке опробовать любую опору, которой доверился жизнью, я пнул выступ, и он... отвалился...
Перед спуском хотел было снять рюкзак, с тем чтобы доставить его на веревке отдельно, но подумал: не ровен час, что угодно можно ожидать от этих взбесившихся гор, пусть лучше будет со мной. Борис Матвеевич меня поддержал.
Ледник. Вдох полной грудью. Кажется, пронесло. Теперь дома, уж отсюда как-нибудь доберемся.
Внизу, на морене, группа Володи Кавуненко наблюдает за нами в бинокль. Впрочем, я и без оптики их вижу неплохо: вон Кавуненко, рядом Володя Вербовой. Друзья на стреме, стало быть, жить можно спокойно.
Когда спадает напряжение, рюкзак тяжелеет и дает себя знать, особенно обостряется резь в плечах, спина горит, зудит, как от пролежней. Снова додумал: не снять ли хоть на несколько минут, пока Уткин на спуске? Но не стал - как пассажир, который всю дорогу стоял и уж не хочет садиться на освободившееся место, петому что осталось ехать одну остановку.
Сверху непрерывно идут камни: мелочь и крупные. Огромные "чемоданы", плавно поворачиваясь в воздухе, падают стремительно, с шипом и гудом и, влепившись в склон, как от взрыва, разбрызгиваются на мелкие части. Я нахожусь в безопасности, словно под козырьком, в нескольких метрах от подножия стены с отрицательным углом. Если сверху скинуть отвес, он упадет от меня на десяток шагов ниже. Траектория полета камней отклоняется от чистой вертикали еще метров на десять. Но видишь полет, видишь момент приземления, каждый раз знаешь, как это будет, и все-таки инстинктивно съеживаешься, вздрагиваешь, как от окрика.
Уткину этот обстрел и вовсе нипочем - он на самой стене. Пока он готовится к спуску, я полулежу на льду, завалившись на рюкзак.
Воздух, насыщенный банной сыростью, так же сер, как и облысевший, точившийся водяной слизью лед. Из рантклюфта, что под стеной, метрах в пяти от меня струится парок. Его не видно - видна лишь "живая", шевелящаяся тень. Иногда камнепад на минуту затихает, горы становятся мирными, и от наступившей неподвижности тянет ко сну...
...Не было никакого предчувствия, никакого голоса интуиции, никаких внутренних "вещих" толчков... Уткин уже начал спуск и приближался к середине веревки... Грохот, треск, скрежет, словно столкнулись миры, расколол пространство. Горы колыхнулись. Я подскочил и, кинув взгляд кверху, увидал...
...Метрах в пятистах надо мной неторопливо, поистине с каменным бесстрастием отваливалась скала - громада в полсотни шагов в поперечнике и столько же высотой, став на ребро, на мгновение задержалась, будто решала, куда податься - встать на место или рухнуть вниз? - потом, перевалив эту точку, с огромным ускорением ринулась на меня...
Удивительно: и теперь помню каждое свое движение, хотя в тот момент не помнил самого себя. Что происходило у меня в голове? Какая баталия сил страха, воли, самосохранения?
Шагах в пяти от меня рантклюфт - зазор между ледником и скалой. Лед, подогреваемый теплом горной породы, подтаивает и образует щель. Глубина ее может быть самая разная. Порою она доходит чуть ли не до ложа ледника.
О глубине рантклюфта я ничего не знал, поскольку спустился на лед с растраченным чувством любопытства. Приметил его исключительно по альпинистской привычке подмечать подробности рельефа. К концу восхождения все эти горные чудеса приедаются настолько, что обращают на себя внимание не больше, чем собственная мебель в квартире.
Следовало предполагать, что он неглубокий. Во-первых, вряд ли здесь, на небольшой высоте, возможно мощное залегание льда. Во-вторых, стена нависающая и развернута к северо-западу, а потому сильно не нагревается - солнце здесь бывает недолго.
Но это предположение задним числом. Тогда едва ли я размышлял. У меня было два варианта: "принять на спину" смертоносную скалу или броситься в щель, имея при этом небольшие шансы на спасение.
Страшно ли было решиться на этот прыжок? Для переживаний времени не было. Словно на крыльях, я одолел разделявшие нас пять шагов и бросился вниз...
Пролетев несколько метров, я вдруг почувствовал резкое торможение, будто кто-то сверху вцепился в рюкзак и пытается удержать. Стены рантклюфта, как в скоростном лифте, внезапно замедлили свой роковой бег и остановились вовсе. Я ощутил сильный рывок и острую боль в плечах. Лямки рюкзака врезались в тело и угрожающе затрещали...
Все объяснилось просто: трещина на поверхности шириной немногим более метра книзу сильно сужалась. Тело мое еще проходило, а рюкзак - в полтора раза шире плеч - начал застревать в зауженной щели, пока не заклинился окончательно.
Остановка была своевременной. Под ногами рантклюфт сузился настолько, что две ступни уже проходили с трудом. Еще полметра, и поломал бы ноги, разодрал их о рашпильную поверхность стены, наконец, заклинился бы так, что потом и вытащить бы не сумели.
В тот же момент где-то на поверхности громоподобно ухнуло, по рантклюфту заходило грохочущее эхо, и на меня обрушился ливень камней.
И снова рюкзак меня спас. Поджав голову к груди, закрыв ее руками, я еще несколько мгновений ожидал того единственного, предназначенного специально для меня куска породы, который вопреки ньютоновским законам пролетит особой заковыристой траекторией, обогнет рюкзак и обрушится мне на голову.
Наступила тишина. Но я боялся открыть глаза, перевести дыхание, хотя понимал, что опасность миновала.
В рантклюфте стало еще темней, чем прежде, отвратительно пахло серой. В щели заклинились десятки каменных пробок - на разных уровнях, разных размеров. Передо мной в нескольких сантиметрах от лица завал раздробленной породы, перемешанной с ледяным крошевом. Ледяная стена, изрытая, искореженная бомбардировкой, изобилует ямками, уступами. Теперь есть на что наступить ногой, за что уцепиться руками.
До поверхности метров семь-восемь... Рюкзак спасти не удастся - забитый в щель, засыпанный каменной породой, он и с места не сдвинется. Его теперь разве что взрывать... Достав из кармана нож, стал перерезать лямки, когда услышал над собой: "Володя! Володя! Шатаев!" - кричал Уткин. Я отозвался.
- Жив?!
- Порядок!
- Молодец! К веревке прицепиться сумеешь?
- Кидайте...
Борис Матвеевич, вспотевший, измученный, внезапно растерявшийся, обнимал меня, хлопал по спине и не мог ничего сказать, кроме как:
- Вот так да!.. Ну и ну!..
Я стоял пораженный открывшимся мне пейзажем: там, где несколько минут назад была гладкая, сравнительно ровная ледяная поверхность, лишь слегка засоренная камнепадом, царил хаос - нагромождение розоватых свеженаколотых глыб, рассыпанных на сотни квадратных метров. Меня знобило, колотило крупной безостановочной дрожью. Обессиленный, я со страхом думал, что придется двигаться сквозь этот выросший на пути лабиринт.
- Пошли, Володя, ждать некогда и нечего, - сказал неожиданно и не вовремя Уткин. Сказал, точно ткнул острием в дупло наболевшего зуба. В истеричном бешенстве я обругал его - злобно, ядовито и не по делу. Он сперва посмотрел добродушно и весело. Но лицо его вдруг стало строгим, глаза жесткими - понял, видимо, что сейчас нужно одернуть, морально подавить, подчинить собственной воле.
- Ну-ка без соплей! Я что, думаешь, в кино сидел, когда гора шлепнулась?! Ты бы лучше спросил, каково мне было, когда она в меня "утюгами" стреляла?! Благо, что не достала, - успей я спуститься двумя метрами ниже, была бы мне крышка. Мы пробрались сквозь этот затор и, когда вышли на чистое место, увидали метрах в трехстах от себя Кавуненко и Вербового. Они шли к нам на помощь. Впрочем, сейчас-то они как раз стояли на месте. И в очень странном положении.
А вышло так. Двигались с дистанцией примеряю в десять шагов - впереди Кавуненко, сзади Вербовой, не ожидая, по крайней мере здесь, на достаточно безобидном леднике, каких-либо каверз. Внезапно раздался треск, и почти у самых ног Вербового... разверзлась "земля" - ледяной пласт раскололся, образовав крупную, двухметровую в поперечнике трещину.
Мы увидали их в тот момент, когда Володя Вербовой, перебравшись к Кавуненко, надевал рюкзак. Заметив нас, Вербовой повел себя как Робинзон, разглядевший в море корабль, а Кавуненко, наоборот, словно окаменел.
- Мы ведь тебя похоронили... - сказал он, когда подошли. - Видели, как на тебя упала гора! С лагерем как раз связь была... Так и передали туда: Шатаев, дескать, погиб... - Несколько секунд он молчал, глядя на меня изумленно, качая головой, и не удержался, чтобы не сострить: - Все же пришла гора к Магомету...
- Ну как горы? - спросил Вербовой.
- Не пойму... Землетрясение, что ли? - развел руками Уткин.
- Да так... Маленькое... в девять баллов...
- Девять баллов?! На Кавказе?!
В лагерь весть о сигнале бедствия мы принесли с опозданием - там уже знали. Знали больше - красные ракеты пустила группа Бориса Романова, которая находилась, видимо, в крайне тяжелом положении. По дороге к ним уже двигался большой спасательный отряд.
Вскоре на поляну спустилась наша двойка: Балашов - Радимов. К пострадавшим они не пробились из-за обильных камнепадов. А еще три часа спустя на вечернюю связь вышла спаскоманда. Руководитель сообщил, что путь, по которому шли, завел их в тупик- маршрута больше не существует, нужно спускаться и заходить с другой стороны.
Отдыхать нам не пришлось. Лагерь был поднят на ноги. Не умолкали рации, оповещая соседние альпрайоны. Невзирая на поздний час, надвигавшиеся сумерки, в воздух поднялся вертолет и курсировал, стягивая к подножию Домбай - Ульгена восходителей с близлежащих базовых точек. По горным дорогам на недозволенных скоростях мчались автобусы, груженные альпинистами и спасснаряжением...
В начале третьего, когда рассвет лишь начал размывать черноту ночи, шестьсот восходителей тронулись в путь. История мирового альпинизма не знала подобного масштаба спасательных работ... Основная группа спасателей начала восхождение из ущелья Бу-Ульген и с огромным трудом, ежеминутно рискуя, вышла на заданный горизонт. За время подъема куски горной породы шесть раз перебивали веревки, и это понятно: такой обильный сход камней вызван был еще и количеством участников. Где-то справа от места выхода на значительном расстоянии находилась пострадавшая группа. Предстоял сложный, относительно протяженный, опасный траверс. Однако дело до него не дошло. В это же самое время передовой отряд под руководством Владимира Кавуненко, рискнув на подъем с другой, стороны, отыскал и буквально пробил наиболее краткий путь, который вывел непосредственно к пострадавшим.
...Порою жизнь предстает перед нами фантастичней, чем иные, кажущиеся преувеличенными, недостоверными литературные коллизии. Мы стали свидетелями мужества, по сравнению с которым духовная сила лондоновских героев выглядит заурядно.
Романов и его товарищи - Ворожищев и Коротков - находились в тяжелом состоянии. Особенно пострадал Юрий Коротков - у него насчитали около двадцати переломов. Израненные, обессиленные, замурованные обломками скал, врачи Романов и Ворожищев с нечеловеческими усилиями расчищали путь, чтобы пробиться наружу. При этом они ни на минуту не оставляли Юрия Короткова и делали все возможное в тех условиях, чтобы поддержать его жизнь...
У Короткова не было, что называется, живого места - сплошная боль... Его транспортировали вниз, как понятно, не на санитарной машине с суперрессорами и не по гладкому асфальту... А спуск длился шесть дней! Что еще можно сказать? Что добавить? Только одно - он выстоял. Внизу врачи, осмотрев, сказали: "Инвалид на всю жизнь... если удастся спасти..."
Несколько лет спустя Юра Коротков совершил сложное восхождение 5б категории трудности и получил звание мастера спорта, вписав еще одну главу в нескончаемую повесть о настоящих людях...
  
#2 | Анатолий »» | 07.09.2012 19:22
  
1
ГЛАВА III. КАТЕГОРИЯ ТРУДНОСТИ



Ушба входит в весьма короткий перечень труднейших вершин планеты и венчает академическое мастерство восходителя. Но ее минус именно в том, что она слишком академична и популярна. Всякий альпинист, выходящий на дорогу большого спорта, непременно экзаменует себя на ушбинских вертикалях, ибо они стали традиционным пробным камнем, проверкой на виртуозность...
При всей суперсложиости подъемы, как правило, удаются. Я думаю, столь доброе имя эта каверзная гора сделала себе благодаря определенной психологии альпинистов. Слава Ушбы такова, что она, по сути дела, исключает случайные восхождения. Замахнуться на нее может только созревший для этого спортсмен. Малоопытный предпочтет скорее пик Коммунизма, поскольку трудности высоты для него штука незримая, не слишком понятная, а Ушба пугает глаз.
Повторяю, на нее претендуют только сильные спортсмены. Восхождение им удается еще и потому, что для них это своего рода защита диссертации, которой предшествует длительная, кропотливая подготовка.
Да! На Ушбу уходят только сильные... И тем не менее она захожена, как вестибюли метро. Против этого-то, наверное, и взбунтовались наши души. В нас созревали уже претензии горнопроходцев-первооткрывателей - не хотелось быть ординарным и повторять уже столько раз повторенное...
"Зимой она недоступна!" - мысль, которая не вызывала дискуссий, проглатывалась как само собой разумеющаяся истина. Из всех препятствий и сложностей, встреченных нами во время ушбинской эпопеи, которая длилась два года и унесла жизнь одного из нас, труднее всего было задать себе вопрос: "Почему?" Дерзание, я думаю, высочайшая категория трудности. Задав себе этот вопрос, мы сделали самый ценный, самый сложный, самый смелый шаг...
Зима меняет все. Как новая квартирная хозяйка создает интерьер на свой вкус. Символы, обозначавшие на карте лавиноопасные участки, не только ничего не стоили, но и, наоборот, дезориентировали - их теперь следовало передвинуть в другие, никому не известные места, при этом количество их сильно бы возросло Она разрисовала маршрут новыми трещинами, снежными флагами, карнизами...
Что еще нас ожидало? Сорокаградусные морозы. Пронизывающие ветры, постоянство которых в непостоянстве; направление вне видимой логики меняется неожиданно, резко и порою крайне противоположно. Движение вслепую, на ощупь - скальные щели, трещинки, необходимые для вколачивания крючьев, забиты снегом, затянуты льдом. И другое - короткие зимние дни, которые ограничивали время работы и удлиняли срок восхождения. Это то немногое общеизвестное и обобщенное, что мы могли предположить. И еще мы предполагали, что больше будет такого, чего и в голову не может прийти.
И все-таки кое-что мы предусмотрели. Даже веник взяли, чтобы расчищать снег в поисках места для вколачивания крюка. А главное, мы с Кавуненко весь январь выезжали в Царицыно и лазили на башня без рукавиц - руки должны привыкнуть к морозу.
На маршрут вышли тремя двойками. В первой - Кавуненко и я, во второй - Эдуард Мысловский и Владимир Вербовой и в третьей - Леонид Поляков и Лев Добровольский. Руководил восхождением Кавуненко.
Рюкзаки на этот раз побили всякие рекорды. Как ни экономили, как ни отбирали самое необходимое, как тщательно ни взвешивали продукты - буквально до грамма, - вес поклажи каждого из нас перевалил за два пуда. Это естественно - усиленный запас теплой одежды, страховочного снаряжения, продуктов - восхождение должно быть длительным.
- Ничего, - шутил Кавуненко, - прочнее в землю упираться будем.
"Скучный" шхельдинский ледник скоро кончился. Зато стало "весело", когда вышли на ушбинский ледопад. Растрескавшаяся блекло-серая полоса в поперечнике около двухсот метров, зажатая меж скалами, уходила круто вверх и напоминала остов огромного животного. Глетчер грозно и непрерывно шумел - где-то рушились сераксы (ледяные столбы причудливой формы), скатывались, отрывались ледяные глыбы.
Ледник здесь, преодолев гигантский каменный порог, разламывается на перегибе и продолжает дальше колоться, корежиться, стекая вниз по крутому обрывистому ложу.
Ледопад - классика ледового альпинизма. Нет ничего труднее прохождения этого горного рельефа. Порою за весь маршрут не встретишь такого количества трещин, как здесь. Нет никакой уверенности, что в момент, когда идешь по нему, не появится еще одна, а именно: между твоей левой и правой ногой.
...Все имеет конец. Оказалось, что и ледопад тоже, хотя в это не верилось. Он вывел нас на Большое Ушбинское плато.
Глаз успокаивался на безмятежной белой равнине. Но мы знали, что эта вроде бы миротворная снежная гладь прячет опасность. Трещин немного, но трудно их распознать - замаскированы толщей снега.
...Трудовой день закончился на Ушбинской подушке. Прямоугольный "стол" метров двести в длину и несколько десятков в ширину, покрытый чуть выпуклым снежно-фирновым слоем, стал местом нашей ночевки.
На другой день засветло мы уже были на ногах. Точнее, на "кошках". Крутой ледовый склон привел нас к скалам Настенко. Их считают не слишком сложными и по альпинистским понятиям безопасными... Но лет двадцать назад восходитель Настенко, решив покорить Ушбу в одиночку, сорвался именно здесь и погиб.
Скалы тянутся вверх метров на сто. Каждый забитый крюк - проблема. Трещины, заросшие льдом, покрытые снегом, отыскать порою не легче, чем белый гриб в лесу. Но даже обнаружив, обработав ее, определить на глаз, что она не "поганка", не всегда удается. Иногда вбитый крюк приходится извлекать обратно - слишком свободно сидит, нагружать опасно. Крюк надежен, когда он "поет", входя в тело скалы.
Однако здесь у нас все сложилось удачно, и мы одолели эти сто метров довольно быстро.
За скалами открывался грозный, но поражавший своей необычностью вид. Он завораживал настолько, что поначалу, забыв о своей восходительской задаче, мы не испытали ни малейшего чувства испуга, сделались только зрителями. Но на душе стало тревожно, когда пришли в себя и вспомнили, что все это надо пройти.
Ледовая доска протяженностью триста метров, ровная, отполированная, словно по ней прошлась заливочная машина, могла бы стать отличным высокогорным катком, если положить ее горизонтально. Но теперь по ней кататься нельзя - можно только скатываться. Ее стеклянная прозрачность, казалось, позволяла рассмотреть глубокое, мертвенно-угрюмое нутро Ушбы.
Ясно, что без ступеней и крюков здесь ни шагу не сделаешь. Я все же попробовал пройтись на "кошках". Но с равносильным успехом мог бы это сделать на мраморном полу - лед настолько крепкий, что "кошки" лишь царапали его.
Летом мы выбиваем ступеньку пятью-шестью ударами ледоруба. Сейчас каждая выемка для ноги обходилась в 22-25 ударов. Лед необычной, "зимней" структуры скалывался линзами. "Блюдца" разных калибров, мелкое крошево катились по склону с огромной скоростью, угрожая поранить тех, кто работал внизу. Они прикрывались рюкзаками, но незащищенные руки часто получали болезненные ушибы.
В шесть часов вечера мы с Кавуненко стояли в полутора метрах от предвершинного гребня. "Стояли", если этим словом можно обозначить позы людей, пристегнутых к крутым, чуть ли не отвесным скалам и упиравшихся носками ботинок в едва намеченные выступы. На самом гребне не смог бы удержаться даже канатоходец - настолько острый, что Володя, увидев его, сказал:
- Как бы рук не порезать...
Под нами немного ниже, на узкой полунаклонной полке, где можно разве что сесть, привязанные, как и мы, к крюкам; расположились Мысловский, Поляков и Добровольский.
В самом низу, где "доска" смыкалась со стеной, на последней ледовой ступеньке находился Володя Вербовой. Откинувшись назад, насколько позволяла привязь из небольшого куска репшнура, он примерялся к подъему.
Погода порадовала нас еще утром - я вылез из пещеры и был приятно удивлен резким потеплением. Ртутные столбик на термометре забрался высоко и показывал минус десять. В течение дня он упорно тянулся вверх и к вечеру добрался до пяти.
Сейчас было пугающе тихо. Крупными хлопьями падал снег, медленно, плавно, как в театре на елочном представлении. День угасал. Но с нашего места еще хорошо виден пунктир, оставленный ледорубами. Он тянулся от Вербового до нижнего края "доски" - мы хорошо потрудились, чтобы искорежить ее политуру...
Было тихо. И тишина эта длилась долго - весь вечер, и ночь, и следующий день... Она ничего не предвещала. И вовсе не была тем затишьем, про которое говорят, что оно перед бурей, - природа не собиралась нам строить каверзы. Но ей не дана абсолютная неподвижность. Она динамична. Все, что в ней есть, неизбежно меняет свое качество. В ней так много всего, что каждое мгновение где-то что-то непременно меняет качество... Этот камень пролежал здесь тысячелетия, но так случилось, что именно в этот момент истек срок одного его качества и наступило другое...
Камень лежал метрах в пятнадцати правее от нас и немного выше. Размерами и формой он был похож на коробку от подарочного торта с шоколадными зайцами. Он находился точно на одной вертикали с Володей Вербовым, и измерить ее можно было длиною альпинистской веревки...
Володя был в каске. Но мы заорали всем скопом во всю мощь своих глоток: "Камень!" Он поднял голову, и камень пришелся ему по лицу....
Несколько минут мы еще питали надежду. Но спустился Эдик Мысловский и увидал, что Володя мертв...
Было совсем темно и по-прежнему тихо. Мы с Кавуненко, насколько возможно, повернулись друг к другу спиной... Никто не проронил ни слова, не в силах нарушить это погребальное молчание гор... Только потом, спустя полчаса, неизвестно к кому обращаясь, Кавуненко хрипло спросил:
- Ты хорошо проверил? Может быть...
- Да, - ответил Мысловский снизу.
...О спуске и вообще о каком-либо передвижении теперь не стоило и думать - собственной руки не различишь. Все оставались на своих местах.
Положение тройки, что расположилась под нами, не легкое. Жилплощадь позволяла им натянуть спальник только на ноги. Они так и сделали - не заботясь о судьбе пухового четырехспального мешка, надели его прямо на "кошки".
Но и это был сервис. Нам с Кавуненко об этом только мечталось. У нас не было и такой возможности.
Мучительно холодно. До боли в сердце мерзнут ноги, особенно правая. "Физзарядка" затянулась на всю ночь, до рассвета переминались с ноги на ногу, пританцовывали, подпрыгивали, насколько это возможно, хлопали себя по бокам. Но это мало помогало.
Примус лежал в моем рюкзаке. Нельзя сказать, чтобы я забыл о нем - просто считал его вещью, у которой в данный момент может быть только одно назначение: отяжелять мой груз. Но папу Карло, как известно, согревал иногда и нарисованный очаг, ибо холод, как и голод, очень способствует росту воображения. Сперва я вообразил горящий примус - просто так, отвлеченно, А после представил себе, как бы он выглядел здесь, на стене...
Было около часа ночи, когда мы с Кавуненко решили осуществить эту затею. Окоченевшие руки не слушались, и повозиться пришлось немало, пока установили, подвязали его к крюку, залили горючим. Сняв рукавицы, рисковали последним теплом - а если разжечь не удастся? Но нам повезло - примус горел.
...Утром несчастье стало снова наглядным... Он так и стоял, откинувшись на петле, развесив руки, запрокинув голову назад, словно наблюдал за нами.
Душу терзала мысль: если бы мы не крикнули это злосчастное "камень!", кусок породы попал бы по каске - она могла сохранить ему жизнь. Хотя сейчас, много лет спустя, оценивая обстоятельства более спокойно, думаю, что предвидеть такой поворот было невозможно... Однако мысль эта всегда при мне. И по сей день...
Связавшись по рации с лагерем, мы сообщили о несчастье. Нам предложили спускаться, оставив труп на месте. Для снятия тела Вербового лагерь высылал группу спасателей. Однако...
Вопрос этот не обсуждался. Я не помню, чтобы кто-нибудь произнес хоть слово на этот счет. Решение было принято молчаливо и единодушно...
Мы снимали его со страховки осторожно, поддерживая сзади, чтобы не уронить. Он окоченел и не гнулся. Упаковали в мешок и потянули вниз... Это трудная работа даже для людей со свежими силами. Но мы находились в том состоянии физической отрешенности, когда силы берутся неизвестно откуда. Спуск провели четко, слаженно, аккуратно. Тяжелее всего пришлось на ушбинском ледопаде. Под ледопадом нас встретил спасотряд Шалико Маргиани и дальнейшую транспортировку тела взял на себя.
На этом кончилась первая я столь печальная часть покорения зимней Ушбы. Продолжение было в шестьдесят пятом году.
  
#3 | Анатолий »» | 07.09.2012 19:23
  
1
ГЛАВА IV. ЗИМНИЙ ПУТЬ


Мы снова на Ушбинской подушке. У меня такое чувство, будто не выходили из пещеры, будто не было насыщенного, до предела уплотненного года. Однако и пещера не та, и даже состав группы другой. Из прошлогодней команды остались только мы с Кавуненко. Теперь с нами мастера спорта Борис Студенин из Алма-Аты, Владимир Безлюдный - москвич из "Труда", Виктор Тур из московского "Спартака" и москвич-перворазрядник Николай Радимов.
Мне сейчас кажется, будто и не случилось того, что случилось, будто пережитый ужас нам предстоит... Я еще в Москве боялся этих психических рецидивов.
Нора, куда мы зарылись, оставила кровавые мозоли даже на наших привычных альпинистских руках. Мы выгрызали ее во льду и фирне. Ко всему она оказалась расколотой, как кожура семечка, - тело ее разделила надвое трещина шириной сантиметров пятнадцать. О глубине ничего не скажешь, кроме того, что звук or падающего предмета попросту не доходит. Мы обозвали ее "мусоропроводом" - кидали консервные банки, целлофан от продуктов, остатки еды... Но холодок в душе сохранялся, хоть и попятно, что трещина слишком узка, чтобы быть опасной.
...Всю ночь я провел в тягучей, кошмарной полудреме, а утром сказал Кавуненко:
-Мне Вербовой снился.
Он с удивлением посмотрел на меня и угрюмо ответил:
- Мне тоже.
Если она и впрямь существует - телепатическая связь, то у нас с Кавуненко она наверняка установлена. Это понятно - нет лучшей коммуникации, чем веревка. Во время движения общаемся молча. Разве что иногда кидаем два нужных слова: "Выдай" и "Выбери". Впрочем... Не знаю, можно ли разговаривать водителю за рулем, но альпинисту, как и саперу, за работой нельзя.
Погода отличная. Коля Радимов и Витя Тур вылезли из пещеры. Хорошая видимость позволила им рассмотреть оставшийся путь. Подробности - увы! - неутешительны. Ушба покрыта ледовым панцирем, от нее веет холодом, который душу морозит больше, .чем тело.
За завтраком они нам сказали, что плохо себя чувствуют и дальше идти не смогут. Наверное, так и было.
Но будь это и не так, я все равно не стал бы их осуждать. Ибо трезвость неосуждаема. Трезвость - лучшее из человеческих качеств, хоть пижоны от романтики и относятся к ней свысока...
Будь это не так, я бы сказал: Радимов и Тур никого не ущемили, никого не подвели. Они прикинули свои силы и, соизмерив их с предстоящими трудностями, решили, что это им не годится.
Будь это не так, я бы сказал: они поступили честно и мужественно, ибо не боялись кухонных осуждений, вообще не заботились о том, что о них подумают. Они не стали насиловать свои души ради позы бесстрашных героев. Это и есть трезвость - лучшее из человеческих качеств.
Они пошли вниз, мы - вверх. Вернее, из тех, кто решил пробиваться к вершине, отправились пока только мы с Кавуненко. В этом и был смысл нашей новой восходительской тактики. Я говорю "новой", хотя восходителям этот прием известен, в истории альпинизма он применялся. И все же мы не скопировали "велосипед", а изобрели его - перебрали десятки сложных, громоздких, трудноприменимых, неточных вариантов, пока не отобрали единственный, наилучший, оптимальный. Что поделаешь, если он оказался "велосипедом"?
Я говорю об этом подробно, потому что считаю обязанным подчеркнуть важный рубеж в жизни альпиниста: если его начинают заботить больше вопросы стратегии и тактики, чем техники, значит, к нему пришла восходительская зрелость.
Итак, мы с Кавуненко отправились вверх, а связка Студенин - Безлюдный осталась на биваке. Метод за-ключался в том, что мы должны были обработать участок маршрута, включая ледовую доску, подготовить его к восхождению и вернуться вниз, с тем чтобы на другой день со свежими силами подойти к следующему участку. Тем самым, во-первых, не подвергалась опасности вторая двойка (я уже говорил, что из-под ледорубов верхней связки летят осколки, которые могут поранить нижних), во-вторых, мы работали налегке - рюкзаки остались в пещере - и, в-третьих, к наиболее сложному участку (предвершинному гребню), следовавшему за ледовой доской, подходили с приличным еще запасом сил.
В тот день обработали двести метров доски. Лед сейчас еще крепче, чем в прошлом году. На ледовый крюк приходилось не менее 250 ударов молотка. В тот раз, прежде чем крюк входил по головку, мы колотили по нему около двухсот раз. Летом для этого достаточно 50-60 ударов.
Мы взяли с собой кусок красной материи и, чтобы отличить собственные крюки от чужих, маркировали их красными ленточками - они бросались в глаза еще издали. На другой день мы отправились на два часа раньше второй связки и с соответственным интервалом вышли на гребень.
Двигались медленно, осторожно. Это можно сравнять с прохождением бума, который соорудили в двук километрах над землей, с той разницей, что гребень в отличие от горизонтального бума имеет наклон.
Когда-то меня удивляло: как это оркестранты, уткнувшись в ноты, умудряются видеть дирижерские руки? Уж не третий ли глаз у них на виске? Теперь я и сам стал обладателем этого височного зрения. Зрения, которое питается нервной энергией и пожирает ее без остатка.
Сейчас я крушу айсбайлем снежно-ледовое лезвие гребня, вбиваю страховочный крюк, глядя, естественно, на руки, но зорко слежу за партнером, который находится метрах в пятнадцати от меня. Ни на секунду нельзя прервать эту визуальную связь. Если Кавуненко сорвется вправо, в то же мгновение я должен броситься влево. Не вовремя взятая нота в оркестре резанет любителям музыки слух. "Нота", не вовремя взятая мною, будет стоить нам жизни.
Гребень проходится медленно. То и дело попадаются распростертые, белые, как у чайки, нависающие над пропастью крылья - снежные карнизы. Увы, гарантийного паспорта на прочность к ним не дается. Каждый раз ждешь, что он уйдет у тебя из-под ног. Есть места, где по гребню идти и вовсе нет никакой возможности. Тогда мы спускаемся на несколько метров вниз и идем по стене. На высшую точку северной башни мы поднялись все вместе. Но это была только часть траверса, и радоваться рановато - нужно еще спуститься по южному склону, пройти перемычку и подняться на южную вершину. Погода испортилась - поднялся ветер, пошел снег.
Для любования панорамой нет ни времени, не условий. Оставив записку, мы тут же спустились на перемычку, вырубили под склоном ледовую площадку и разбили бивак.
Альпинисты называют ушбинскую перемычку трубой. Даже в хорошую погоду по ней гуляют сильные, переменчивые, вихрящиеся ветры. В плохую здесь ад. Она мрачна, как темная подворотня. От одного взгляда на эту "архитектуру" ноги изменяют, как при первом прыжке с парашютом. Мне никогда не встречался гребень с такой уймой карнизов. Самые страшные из них - иксообразные - расходятся крыльями влево и вправо и напоминают верхнюю часть латинского "х". Они вставали перед нами иксами, игреками в уравнении со многими неизвестными. Не зная, где лучше, безопасней пройти их - слева или справа, - мы в конце концов шли наобум по предполагаемой середине. Но ложбинка меж крыльев может быть смещена от вертикальной оси гребня, правое крыло могло отрастать от левого или наоборот, и тогда достаточно малейшей нагрузки, чтобы весь этот икс рухнул.
Двести метров перемычки мы проходили пять часов и к середине дня без обеда и почти без отдыха приступили к штурму южной вершины. На ней тоже не отдохнешь - скальная стена взмывает градусов под шестьдесят.
Кавуненко прошел ее первым и, взойдя на вершину, выдохся. Казалось, в нем не осталось сил и для радости. Он стоял, навалившись грудью на ледоруб, низко опустив голову. Я заглянул ему в лицо. Но нет... На нем то откровение, которое пробивается в исключительные минуты редкого счастья. Глаза смеются детским наивным смехом, и совсем непривычно видеть его таким открытым и уязвимым.
Сейчас бы с полчаса передышки... Но здесь невозможно выстоять и лишней минуты. Ветер тянет длинную, непрерывную, все более повышающуюся ноту, словно поет ее на одном дыхании. Снег колет лицо так, будто буря не снежная, а песчаная. Единственная панорама - сплошное, точно кипящее, молоко.
Записку не нашли - тур утонул где-то в снегу. Володя, несмотря на усталость, не отказался от почетного права руководителя писать записку. Непослушной рукой накорябал несколько строчек. Положили бумажку в консервную банку, нарыли в снегу камней и воздвигли свой тур.
Непогода началась еще на северной вершине. Когда спустились с нее, ясно было, что путь в Сванетию для нас закрыт. Опасность схода лавин с этой стороны так велика, что траверс равносилен самоубийству. Приняв решение возвращаться по пути подъема, мы оставили рюкзаки в палатках и на перемычку пошли налегке. И вот теперь оказались в самом тягостном положении. Когда мы сошли с южной вершины, было девять часов вечера. Темно, хотя погода успокоилась и даже узкий серпик луны подсвечивал горы. Здесь бы и ночевать... Но как? Что подстелить, чем укрыться, как утеплиться?! Разве что ледоруб под голову, а молоток сверху?.. Все в рюкзаках. Хочешь не хочешь, а пробиваться нужно к палаткам. К ним ведет все та же тяжелая, усеянная карнизами двухсотметровка. Сейчас ее нужно пройти вслепую.
Кавуненко уже не мог лидировать, и мне пришлось взять эту роль на себя. Мы обсудили систему передвижения и решили так: я буду выходить на длину веревки, разыскивать подходящую площадку, готовить ее, организовывать страховку и принимать остальных. Потом разведка и подготовка следующих сорока метров, и снова прием и т. д.
...В правой руке ледоруб, в левой - фонарик. Я сижу верхом на острие перемычки и пытаюсь карманным фонариком осветить горы. За мною тянется веревка - я должен повиснуть на ней, когда полечу, в пропасть Высвечиваю ближайший метр, прощупываю его со всех сторон ледорубом, высматриваю, нет ли крюка, который вколотили несколько часов назад. Все увиденное, замеченное стараюсь выучить наизусть, поскольку для того, чтобы передвинуться, мне нужны свободные руки - стало быть, фонарь нужно убрать в карман, стало быть, нужно запомнить, где что находится. Так я двигаюсь метр за метром и удивляюсь необычной длине веревки - я всегда считал, что в ней сорок метров, а оказалось - километры и километры...
Я весь переполнен чувством страха... Наверное, такое же испытала бы собака, если б знала, что с ее помощью выясняют вопрос: отравлена пища или нет? Но другого выхода нет. Кто-то должен взять на себя эту роль...
Наконец веревка уже на исходе, а места для приема группы все еще не найдено... Но гребень вдруг делает небольшой зигзаг - уходит чуть вправо и на метр вниз. Спускаюсь и чувствую, что можно встать ногами. Подходящее утолщение - если обработать ледорубом, получится пятачок... Танцевать будет трудно, но восемь ступней уместятся. Лишь бы это не был карниз. Но, кажется, непохоже... Теперь нужно организовать страховку - привычное, будничное дело. Я боюсь этой "привычности". Боюсь невольной внутренней отмашки, к ко-торой человек особенно расположен, когда сильно устает, той, что прозвучит в невысказанном "ладно, сойдет!", допуска, что приведет к снижению гарантии. В таком деле единственно приемлемая цифра - "сто". "Девяносто девять" - преступление.
Луна, как назло, спряталась за облаком, и, похоже, надолго. С помощью фонаря отыскал выступ. Ледяной он или это камень, затекший льдом? В другое время, пнув пару раз ногой, я сказал бы: "Прочный!" - нет оснований не верить себе. Сейчас страшусь одного - не принять бы желаемое за действительное. Лучше, как говорят, подуть на холодное. Я отказался от выступа и решил вколотить крюк...
Проклятая темнота - я не плотник и работать молотком "наизусть" не умею. Получилось, однако, неплохо - из двухсот ударов только один пришелся по руке. Но этого хватило, чтобы луна за тучами вспыхнула солнцем...
Все готово. Конец работы, и начало игры на нервах. По моему сигналу от склона южной вершины отделяется тусклый глазок фонаря и хаотично мечется из стороны в сторону, по кругу, зигзагами. Временами надолго застывает или исчезает вообще. С виду непонятно - приближается или нет? Хотя я знаю, что приближается. Я стою с веревкой и, когда луч фонаря резко падает вниз, цепляюсь в нее, буквально свернувшись в пружину в ожидании рывка. Но все в порядке - он снова выныривает и начинает свою пляску.
Наконец рядом со мной Борис Студенин. Потом так же медленно, мотая душу, подтягиваются Володя Безлюдный и Володя Кавуненко. Мороз за тридцать градусов, но я не чувствую его даже в бездействии. Напротив, то и дело бросает в жар - психическая энергия срабатывает не хуже механической.
Все в сборе, и я снова выхожу вперед... Порою человеческие испытания выглядят со стороны драматичнее, чем воспринимает их сам испытуемый. Сейчас, наверное, тот случай - у меня нет ощущения, что я на грани человеческих сил. Правда, кажется: еще немного, и подойду к ней вплотную. Проходит "немного" и еще "немного", но грань то ли отодвигается, то ли я просто не знал, насколько она далека. И это незнание наиболее мучительно. Подобное чувство испытываешь в стоматологическом кресле, когда сверло бормашины доходит до нерва. Потом, когда разберешься, понимаешь: мучительна была не столько сама боль - ее можно терпеть, - сколько боязнь, что сейчас будет еще хуже. Словом, если подумать, невольно приходишь к мысли: негатив нашей жизни все больше идет от страха. Наверное, страх и есть тот самый гетевский Мефистофель. Счастлив тот, кто его победит. Но ведь мы и пришли сюда, чтобы черпать свое счастье. К чему же тогда вопрос: "Зачем вы ходите в горы?!"
Я боялся, что будет хуже, когда проходил вторую и третью веревки. А на четвертой и пятой при свете выглянувшей луны увидал, что до северной вершины рукой подать. И тогда стало ясно: самое трудное позади.
До сих пор ни на одном из пройденных маршрутов мне не пришлось перевалить эту грань, хотя, возможно, не раз подступал к ней вплотную. Думаю, оттого, что все мои восхождения были по силам, в пределах личных возможностей. Я ходил лишь там, где чувствовал, что могу.
Мне возразят: дескать, даже если знать свои силы, то неизвестно, сколько их понадобится, чтобы одолеть незнакомый подъем. Можно ли определить снизу, что по силам, а что нет? Можно и должно. В этом тоже смысл альпинистского опыта, интуиции. С каждым восхождением набивается глаз на визуальную оценку маршрута, с каждым восхождением приходят все более объективные знания своих физических и духовных сил. Истинную зрелость восходителя венчает именно то чутье, которое подсказывает, что по плечу, а что нет. А покуда он не обладает такой зрелостью, этот вопрос должны решать за него другие - в самом жестком, директивном порядке. Демократии здесь нет и не может быть, ибо она в альпинизме безнравственна. Еще раз скажу: только такой альпинизм имеет право на существование.
Альпинистские правила, в разработке которых впоследствии мне довелось принимать участие, нацелены на то, чтобы, не выхолащивая остроту ощущений горовосходительского риска, сделать этот вид спорта наименее опасным. Им разумеется, далеко до идеальных, они пока еще не профилактируют все типичные случаи аварий и не могут служить залогом стопроцентной безаварийности. Но они непрерывно шлифуются нарастающим восходительским опытом. И коррекция их рождается не за канцелярскими столами, а на таких вот "перемычках".
Но повторяю, правилам этим далеко до совершенства. И недостаток заключается еще и в том, что им не хватает жесткости в вопросе: кому что дозволено? Восходитель имеет право только на те восхождения, которые он может совершить с большим запасом прочности - эта мысль отражена в правилах как одна из основных. И все же именно она-то и требует особого усиления. Ее-то и следует воплотить в еще более суровую и бескомпромиссную форму.
К двум часам ночи перемычка осталась у нас за спиной. Пять веревок - пять часов. Потом еще пять часов бессонницы в палатке - устали настолько, что заснуть не смогли. Утром...
Утром рассмотрели "нарисованные" нами следы и ужаснулись: несколько часов назад нас спасло не иначе как чудо - одна из площадок, куда я принял ребят, оказалась карнизом... Судя по тому, как он утоптан, мы чувствовали себя на нем очень уверенно. И карниз с виду хилый - непонятно, как он выдержал нас четверых?!
Спуск прошел нормально, если не считать некоторого приключения с Володей Кавуненко. Во время небольшого траверса стены Кавуненко ушел за перегиб. Безлюдный выдавал ему веревку вслепую и чуть недовыдал. Нарушилась синхронность, и Кавуненко, как говорят альпинисты, одернулся. Но при хорошей страховке и собственном мастерстве он пролетел маятником метров десять и благополучно встал на ноги без единого ушиба, отделавшись, что называется, легким испугом. Но это рабочий момент. Всегда ожидаемая и статистически неизбежная издержка.
На этом кончилось покорение Ушбы.
Сейчас 1981 год. И я не могу не подчеркнуть исключительности этого восхождения. Прошло пятнадцать лет, но до сих пор наш "зимний путь" не повторен...
  
#4 | Анатолий »» | 07.09.2012 19:23
  
0
ГЛАВА V. МОРАЛЬНЫЙ АСПЕКТ ТЕОРИИ ВЕРОЯТНОСТЕЙ


В купе со мной Эльвира Шатаева и мастер спорта международного класса Эдуард Мысловский. Эля, должно быть, смотрела приятный сон - мелькавшие за окном фонари выхватывали ее улыбку. Она была счастлива счастьем абитуриента, принятого в институт, - предстоящие трудности его не тревожат - Элю включили в группу для восхождения на пик Коммунизма. Сейчас ей казалось, что это самое главное...
Мы с Эдиком вышли в коридор и ударились в приятные воспоминания. Потом заспорили на тему, которая у нас всегда вызывала разногласия.
Сейчас я ехал на Памир, чтобы в третий раз подняться на пик Коммунизма. Второе восхождение было в 68-м году маршрутом шестой категории трудности. Это было интересное и сложное восхождение, и прошло оно без сучка и задоринки. Только у подножия этой горы экспедиция наша стала, как говорят, на развилке трех дорог. Об одной из них традиционный сказочный камень мог оповестить: "Пойдешь прямо - смерть найдешь".
Это была почти вертикальная многокилометровая стена с набором всевозможных технических сложностей! В Альпах и на Кавказе такие встречаются. Но они вдвое короче, и нет там свирепой, изнурительной высоты. Однако это еще не повод, чтобы перечеркнуть маршрут как объект восхождений. Будь только это, его полагалось бы счесть альпинистской проблемой, к решению которой нужно стремиться. Речь о другом.
Мы подошли сюда часам к двенадцати дня. Жарило полуденное солнце. На небе ни облачка. Воздух горя-чий, неподвижный. Но тишины нет. Камни шли, как с древней крепости во время осады, непрерывным потоком.
Часам к четырем сошел крупный обвал. Но к вечеру стало стихать, и после семи, когда солнце ушло и наверху подморозило, камнепад почти прекратился. Лишь изредка где-то грохнет булыжник. Тихо было всю ночь и утро. С одиннадцати началось все сначала и до семи. И так здесь всегда.
Стена, однако, многообещающая и соблазнительная - за нею звания, дипломы, медали.
- Не пойму, как могли узаконить такой маршрут?! - сказал мне Геннадий Карлов.
- Сам удивляюсь... Подошел Мысловский:
- Я думаю подниматься по стене. Как вы на это cмотрите?
- У меня двое детей, - ответил Карлов.
- А ты как, Володя?
- Я в горы не за смертью хожу. Наоборот, чтобы кизнь веселее была.
- Как хотите. Желающие найдутся.
Желающие нашлись. Группа альпинистов во главе с Масловским отправилась по стене. Они избрали единственно возможную тактику: выходили с рассветом, отрабатывали участок, навешивали перила и до одиннадцати, когда солнце отогревало связанные морозом камненосные места, спускались вниз, уходили из-под стены. Главное, не находиться под стеной. Даже на ней безопасней - камни перелетают. Мы пошли другим маршрутом. И он нелегок - как и первый, оценивается высшей, шестой, категорией трудности, но...
Разумеется, говорить о безопасности не приходится если речь идет об альпинизме. Хотя искусство наше растет, углубляется по двум генеральным линиям - технического усложнения и безопасности. Чем больше эти параметры, тем выше его престиж.
С первым все ясно. Поговорим о втором.
Допустим, это в наших силах: сделать любое восхождение не более опасным, чем поездка в трамвае. Что тогда останется от альпинизма? И что означает выражение "безопасный альпинизм"? По-моему, это бессмыслица. Все равно как из молекулы воды убрать один из ее компонентов и оставшееся по-прежнему называть водой. Но как сочетать такой взгляд с главной восходительской проблемой: поиск оптимальной безопасности?
Противоречия здесь нет. Мы не можем "изъять" лавины, остановить камнепады, задержать обвалы, залатать трещины, "выключить" гравитацию, равномерно насытить воздухом атмосферу, выравнять атмосферное давление. Все это объективные вещи, которые создают для восходителя столь же объективную опасность. На том и стоит горовосходительство. Не будь этого, следовала говорить не "альпинист", а "горный пешеход". Повторю уже сказанное раньше: искусство альпиниста в том чтобы обходить опасности, противоборствовать им, обезвреживать их с помощью сноровки и примитивного не автоматизированного снаряжения - ледоруба, молотка, крюка, веревки. Последнее необходимо, поскольку у альпинизма, кроме утилитарного смысла, есть еще и философский, этический, психологический. Именно так. Ибо что же еще называть философией, как не стремление человека познать самого себя? Понять смысл истинных ценностей - ведь сверху становится виднее, что есть хорошо, а что плохо, что на самом деле важно, а что лишь кажущаяся важной epyнда, и, что часть, а что целое?.. Кроме того дело наше представляется мне своеобразной испытательной службой. И горы - тот полигон или, если хотите, некая лаборатория, где созданы условия, чтобы испытывать и отбирать оптимальные формы человеческих взаимоотношений; выяснять наиболее жизнеспособные нормы морали и нравственности; проверять, как уживается сила со слабостью и сильный со слабым, что есть истинная сила и что слабость. (Разумеется, на равнине такой эксперимент ставит сама жизнь. И над всем человечеством. Но горы отвечают на все эти вопросы более точно я убедительно.) Здесь с помощью маленькой группы людей можно удостовериться и доказать несогласным, что .наиболее полезный и выгодный принцип общежития есть гуманизм. Наконец, ничто так не убеждает как альпинизм, в том, что хлеб духовный для человека не менее важен, чем хлеб физический.
О психологическом смысле альпинизма здесь уже говорилось. Добавлю только, что поведение человека в тяжких условиях восхождений представляет для психолога неоценимый интерес. Но продолжу свою мысль.
Отцы альпинизма в поисках наивысшей безопасности не боятся, что когда-нибудь доведут ее до идеала, обепечат восходителю стопроцентную гарантию целости и невредимости и тем самым выхолостят из этого спорта важнейший смысл. Они знают: каких бы успехов ни добились на этом поприще, риска у восходителя останется с лихвой. Если даже располовинить оставшийся, то и тогда альпинист не лишится желанной остроты ощущений. Однако...
Даже война возможна лишь в том случае, когда есть некий вероятностный минимум выживания. Альпинизм станет безнравственным, если допустит дажe те восхождения, где шансы выжить сравняются с обратными. Нет, пять на пять - аморальная пропорция. Вероятность выживания должна, так сказать, подавляюще превосходить. Да, у теории вероятностей есть свой моральный аспект. Она может служить неким аппаратом установления нравственных норм.
Могут спросить: как можно определить точную норму безопасности того или иного маршрута? Точно нельзя, примерно можно. На то и опыт. И штука эта гораздо менее спорна, чем кажется. Скажем, оценка маршрутов по категориям согласуется, как правило, без особых разногласий и осложнений.
Впоследствии экспедиция из Челябинска после долгого наблюдения за этой стеной дала заключение в официальном отчете: "Выжить - один шанс из тысячи". Сказано, конечно, фигурально и потому сильно преувеличенно. Но тогда, глядя на этот маршрут, я видел: шансы уцелеть слишком малы.
В начале этой книги я говорил, что если и существует суперменское бесстрашие, то нам, восходителям, оно незнакомо. Альпинист знает страх - он человек. Но в нем живет другое чувство. Если перефразировать пословицу, то можно сказать: глаза страшатся, а душа тянется. Непонятная, необъяснимая сила тянет его, гипнотизирует, как удав кролика. Неуемный азарт, похожий на азарт игрока, толкает на преодоление опасности. Риск дает полноту ощущения жизни. Я уже заметил, что страх бывает разный. Не только в количественном смысле - больший или меньший, - но и по своему качеству. Бывает страх с панической окраской, а бывает другой - "сладкий" страх.
Меня тянуло на эту стену. Я хорошо понимал Эдика Мысловского и его товарищей. Но если бы я поддался искушению, то повел бы себя вразрез с принципами, которые отстаивал часто, повсюду и, может быть, даже назойливо, ибо, не говоря о внутренних убеждениях, просто по своему служебному положению обязар сдерживать эту альпинистскую тягу к риску, следить за правильным формированием восходительской психики. Кроме того, думаю, что каждый восходитель должен заботиться о морально-нравственной чистоте альпинизма, как говорят, блюсти его честь. Она будет запятнана, если за нами потянется печальная слава смертников...
Не хочу, не могу и нет никаких оснований упрекать Мысловского - выдающегося, талантливого горовосходителя одного из лидеров нынешнего альпинизма - в спортивной безнравственности. Наши с ним взгляды на сей счет как и взгляды большинства наших товарищей, не расходятся. Он пошел этим маршрутом, потому что твердо верил в выбранную им тактику. Он считал, что подобная тактика придает стене как бы новое качество - она в этом случае становится смирной и невинной. И в доказательство своей правоты привел самый веский, неоспоримый аргумент - с группой товарищей совершил блестящее умное, красивое, безаварийное восхождeниe на вершину пика Коммунизма по этой стене.
Однако мое принципиальное отношение к этому пути не изменилось. По-прежнему считаю, что достижение связано гораздо больше с талантом и удачливостью восходителей, чем с доступностью маршрута.
Может случиться, что ночная температура лишь слегка прихватит осколки породы. Тогда на отогрев камней понадобится меньше времени. Тогда камнепад начнется ве в одиннадцать, а, скажем, в десять или того раньше. Но допустим, все это можно предусмотреть и уходить со стены с запасом времени. Зато никак нельзя предотвратить всевозможные случаи задержки: кто-то заболел, получил травму, резко снизилась видимость... Мало ли Что может случиться в горах?! Вероятность такой пустяковой задержки да еще на сложнейшем маршруте так велика, что со временем - и небольшим - становится почти неизбежностью. И тем она, вероятность, больше, чем длиннее общий срок восхождения, чем больше выходов на стену. Если преодоление стены длится, скажем, не десять, а пятнадцать дней, то шансы задержки возрастают в полтора раза, а опоздание смерти подобно. Потому-то я и говорю: только выдающееся мастерство, сноровка группы и счастливое везение принесли им успех. Но малейший недобор того и другого может привести к трагедии. Я думаю, было бы хорошо собраться, как говорят, за "круглым столом" и поговорить о правомерности таких маршрутов.
Это я и доказывал Мысловскому.
Что касается общих итогов экспедиции, то без всякой натяжки могу назвать их отличными. Группа Мысловского, как уже сказано, достигла вершины, пройдя по проблемной стене. Я руководил группой (Игорь Рощин, Геннадий Карлов, Николай Алхутов), которая поднялась на пик Коммунизма сложнейшим маршрутом: за всю историю альпинизма он был пройден только однажды - десять лет назад командой Кирилла Кузьмина. Кроме того, в этом районе мы совершили первопрохождение на пик Правды (категория трудности 56).
  
#5 | Анатолий »» | 07.09.2012 19:24
  
0
ГЛАВА VI. ПОГОНЯ ЗА "СНЕЖНЫМ БАРСОМ"


Я прибыл в лагерь и тут же заболел ангиной. Не помню, где и как простудил горло, но знаю, что эта вот "утечка осторожности" - главная причина. Протекала ангина остро - несколько дней лежал с высокой температурой. И хотя сыграла роль той самой отрезвляющей "колотушки", на склоны пика Коммунизма я вышел сильно ослабленным.
Я руковожу восхождением, но иду в хвосте. Неловко, но ничего не поделаешь. Сначала двинулся по привычке первым, вытоптал сотню шагов, но понял, что не по силам. Ребята заметили - предложили идти сзади. Они правы: группе это невыгодно - переоценка сил одним из участников может сорвать восхождение.
Еще правильней было бы выйти двумятремя днями позже. Этого мне бы хватило, чтоб прийти в себя. Прогноз позволял. Не позволяло другое: один из участников торопился на чемпионат СССР на Кавказе. Будем его называть Петром Петренко. Альпинист крепкий, один из сильнейших наших спортсменов. До звания "Снежный барс" ему не хватало последней вершины - пика Коммунизма. (Этот восходительский титул дается тем, кто покорил все четыре семитысячника страны: пик Корженевской, пик Ленина, пик Победы и пик Коммунизма.) Нынешнее восхождение принесет ему почетное звание. Я радовался, что подобралась сильная группа: большинство участников - ведущие мастера альпинизма.
Времени до чемпионата оставалось немного, поэтому ради Петренко был составлен весьма жесткий график подъема и спуска. За четыре дня полагалось нам выйти к вершине маршрутом: с ледника Фортамбек на ребро Буревестника, далее по Большому Памирскому фирновому плато к Большому барьеру (6900 метров), затем по западному склону вершины.
Ад... Почему его представляют темным, бурлящим, клокочущим? Я его видел Он идеально белый, идеально тихий, идеально застывший. Над ним идеально синее, небо с идеально недвижным, висящим, злым, жарящим солнцем. Вся эта идеальность и есть ад. Он вовсе не подземелье - он в виде цирка, в виде глубокой вогнутой чаши.
Ад - это гнетущая однородность. Он манит своей идеальностью и незаметно, но быстро выматывает, доводит до обморочной усталости неподвижностью, беззвучием, одноцветностью - не на чем задержать глаза, не к чему прислушаться, нечего ощутить, кроме равномерно жгущего солнца. Когда нет ничего, кроме идеальной, растянутой на весь мир белизны, тишины, стылости... Чтобы испытать адовы муки, надо пробыть здесь не более часа...
Мы спустились на дно такой чаши - диаметром метров в сто - и через двадцать минут обессилели. Нужно скорее уходить, а ноги не слушаются - хочется лечь и закрыть глаза... Рассудок все-таки крепче тела. Он как сучок, на котором пила тормозится... Он еще в состоянии подчинить себе тело. Вяло, с усилием переставляя ноги, мы покидаем впадину...
Теперь я иду и радуюсь: хорошо, что есть ветер, есть грохот, что скалы невзрачно-серые, что, кроме отлогих склонов, есть сильная крутизна, смертоносные пропасти, трещины, лавины и камнепады, что все это пересекает наш путь, попадается слева и справа.
Мы идем быстро - нужно спешить. График велит нам к вечеру поспеть на фирновое плато и здесь, преодолев тяжелый путь по глубокому снегу, подойти к пещерам. Иначе Петренко опоздает на чемпионат.
Но странно - он почему-то торопится меньше всех... Все время плетется сзади, ступая по отработанным, хорошо утоптанным следам. Как-то не вяжется это левофланговое положение с его могучей, широкоплечей, огромного роста фигурой. Впереди почти бессменно пробивает дорогу Игорь Рощин. Лишь иногда в меру своих возможностей его подменяет Валя Гракович.
Длинной, растянутой цепочкой команда движется вверх. Меняются рельефы - взлеты, впадины, "жандармы", кулуары... Вертикаль возрастает сотня за сотней, а впереди по-прежнему Рощин. За ним Валентин Гракович из Минска, Эльвира Шатаева, я, Василий Ковтун и Александр Фомин из Киева, Георгий Корепанов - ленинградец. Цепочку замыкает Петренко...
Когда я остановил группу и сказал, что Рощина надо сменить, все посмотрели на Петренко. Но он оставался безукоризненно вежливым, уступая дорогу другим, и молчал, боясь, вероятно, перебить чужую инициативу. Эльвира, тоже ни слова не говоря, вышла вперед. Теперь в колонне соблюдался "зеркальный" ранжир: впереди самая маленькая - Эля, сзади самып крупный - Петренко. Она отработала не менее сотни шагов, когда Валя
Гракович окончательно убедился, что это тот удивительный в альпинистской среде случай, где моральные стимулы не работают, и вышел ее подменить...
У пика Парашютистов, на высоте 5800, где началось плато, Петренко и Ковтун остановились, извлекли из мешка палатку и стали готовить ночлег. По плану ночевка предполагалась в пещерах, расположенных примерно посередине этой горной равнины. До них еще несколько километров ходу. Это было совсем уж непонятно: опаздывает Петренко - нам спешить некуда...
Я вдруг подумал: мы несправедливы к нему - при чем здесь мышцы и вес?! Высота может скрутить и самого Илью Муромиа.
Я поделился с Эльвирой. Она иронично улыбнулась, и не ответив мне, сказала громко для всех:
- По-моему, надо хоть попытаться выполнить свой план. Ведь мы не новички - знали свои силы, когда намечали. Палатки всегда успеем поставить.
Все посмотрели на меня, ожидая решения. Я сказал, что время и возможность еще есть, что сам я намерен идти дальше, но это необязательно для всех - кто хочет, может ставить палатки.
Петренко, Ковтун и Фомин остались, а пятеро продолжили путь и затемно подошли к пещерам. Утром сварили завтрак, в восемь закончили трапезу, а к девяти, как и договорились с тройкой, оставшейся у пика Парашютистов, были готовы продолжать восхождение.
...В одиннадцать наконец группа собралась вместе и, отправилась дальше.
Плато - участок технически простой. Трещин здесь[ ]не водится, лазания не требуется. Зато снег попадается рыхлый, глубокий настолько, что порою десятки метров "проходишь" ползком, пробивая траншею. Мы торопимся - быстрее обычного топчем следы, переставляем ноги, но... Чудеса, цирковой фокус! Словно во сне, барахтаемся, оставаясь на месте. Кто сказал, что движение относительно? Это только внизу, если трамвай увеличил скорость, то улица понеслась быстрее. Наша "улица", хоть галопом скачи, - ни с места. Наша "улица" тянется на двенадцать километров - от пика Парашютистов до пика Кирова. Сперва с небольшим, чуть заметным снижением, к середине сбрасывая высоту метров на двести, а после таким же отлогим подъемом возвращает свою начальную отметку 5800. В самых широких местах в ней около двух километров. Наша "улица" с одним лишь правым рядом "строений": пик Ленинград, пик Евгения Абалакова, пик Куйбышева. Слева она обрывается бешеной крутизной - отсюда и сходят лавины, которые мы наблюдаем с поляны.
Наша "улица" - Большое Памирское фирновое плато - уникальна: самое высокое из крупных плато. Воздух на ней так разрежен, что не препятствует космическим излучениям. Зная об этом, ученые намерены в ближайшей перспективе построить здесь научную хижину-лабораторию со специальными уловителями "пришельцев" из космоса.
Мы шагаем сейчас по плотно спрессованному насту, едва прикрытому снегом, - идти легко - и тщетно поглядываем на вершины. Но они никак не проходятся Поминутно, через каждый десяток шагов, оглядываемся назад - глаз ищет подтверждения, хочется наглядно убедиться, что мы все-таки движемся - за нами тянется длинный, скрывающийся вдали и переходящий в сплошную линию след. Каждый раз он отрастает все больше и больше. Но впереди ничего не меняется - пик Кирова все так же далек. Эта проклятая вершина может свести с ума - она не сдвинулась ни на метр.
...И вдруг обнаруживаем, что горы все же "прошлись". Каким-то странным, неведомым внизу диалектическим скачком. Неожиданно видим себя в самом конце плато - перед нами вплотную пик Кирова...
Все эти ощущения для меня неновы, но, даже зная, чем кончится этот зрительный парадокс, не мог отогнать от себя неотступное гнетущее чувство безысходности - так и шел с ним весь путь.
За третий день мы поднялись на высоту 6900, дойдя до Большого барьера. Провели здесь ночевку. А на четвертый, покинув этот последний бивак, вышли на предвершинный склон. Впереди по-прежнему Игорь Рощин, сзади привычно маячит крупная фигура Петра Петренко... Игоря подменяли - ненадолго, но несколько раз - Корепанов, Гракович, Ковтун. Однако на всем маршруте он оставался ведущим.
Высота и усталость все больше и больше "пришивают" нас к склону, и каждое движение теперь добывается волей. Первый отдыхает каждые пять шагов...
На отметке 7200 Рощин остановился, навалился на ледоруб и бессильно обвис. Я подошел и увидел, что больше он группу вести не может. Солнце давно на западе и, к сожалению, в сторону горизонта движется много бысгрее нас, а нам предстоит еще триста метров.
Я понял, что на вершину не успеваем, и сказал об этом присевшей на склоне группе. Но всем было ясно и без моих слов. Ясно и другое: если сегодня вершины не будет, то на сей раз ее может не быть вообще.
- Полчаса отдохнем и начнем спуск, - сказал я группе. И тогда все услышали голос Петренко.
- Я пойду первым, - сказал он. - Буду идти до самой вершины. Но восхождение нужно продолжить.
У нас должна быть вершина. Остался пустяк - триста метров! Верно, до титула "Снежный барс" оставалось каких-нибудь 300 метров!..
Он вышел вперед и двинулся, как бог, по воде. Нам, вымучившим здесь каждый шаг, показалось это чудом. Он шел легко, быстро, оставляя удобные следы, как резвый, затомившийся в доме мальчик, выскочивший на улицу, как одержимый вдохновением поэт. Бодрый, упругий, веселый - казалось, нет для него ни крутизны, ни высоты, ни вязкой дороги...
До самых скал он шел, ни разу не оглянувшись, не заботясь о том, что и как у него за спиной. Мы отставали, даже следуя по готовым следам, и оторвались на час-полтора пути. Мы наблюдали, как проходил он скалы и как остановился, когда возник перед ним острый заснеженный гребень: идти по нему в одиночку - безумие. Но читателю, видимо, ясно, что в недостатке здравого смысла этого спортсмена не упрекнешь...
Он остановился и, вспомнив про нас, приветливо помахал ледорубом. Потом обогнул скальный выступ и скрылся из виду.
Час спустя достигли гребня и мы. Но Петренко здесь не было. Это не удивляло: ни секунды не думал, что он решится идти по нему в одиночку. Искать его надо в окрестностях скал. Вопрос "почему его вообще нужно искать?" пришел в голову лишь в первый момент, но сразу же затонул в нахлынувшей тревоге.
Мы обшарили скалы, обыскали все закоулки, заглядывали в ниши, осматривали впадины, наконец вопреки логике визуально, насколько хватал глаз, изучили и гребень, его склоны, но следов нигде не было. Мы звали его - кричали, складывая ладони рупором, но в ответ слышали только горное эхо...
Я подготовил рацию, чтобы сообщить в лагерь о предполагаемом несчастье, когда вдруг раздался голос Эльвиры.-
- Володя, погоди! - крикнула она. - Нашла! Она нашла его в снежной нише, "теплой", удобной, хорошо укрытой от ветра сугробом. Он полулежал, привалившись спиною к стенке, слегка раскинув руки, уронив голову на грудь, и... богатырски храпел. Мы не сказали ему ни слова - здесь не место для таких разговоров, - разбились на двойки и вышли на гребень. В восемь часов вечера заходящее солнце в последний раз брызнуло на вершину и осветило ликующих восходителей...
Спуск проходил в темноте. На высоте 7300 метров окончательно выбился из сил Валя Гракович. Гипоксия прихватила его еще на подъеме. Высоту хоть и сбросили, но не настолько, чтобы избавиться от этой болезни. К тому же предельное утомление - наш альпинистский рабочий день длился уже шестнадцать часов.
Гракович садился, падал в снег, отказываясь двигаться дальше. Я поднимал его силой и заставлял идти.
Группа, кажется, недовольна моими действиями. Чувствую, но делаю вид, что не понимаю. Знаю: без объяснений не обойтись, но нет уверенности, что настою на своем. Сколько возможно, хочу оттянуть разговор, чтобы успеть спуститься еще хоть на сотню метров.
На высоте 7200 метров меня отозвала Эля. К нам подошли остальные. Они уселись в снег, но я объявил:
- Разговаривать будем стоя.
- Люди устали, - сказала Эльвира. - Больше идти не могут.
- Я тоже. Что дальше?
- "Якать" не надо. Не о тебе - о группе идет речь. Будь ты один, распоряжайся собой как хочешь. Хоть на вершину снова ступай, если охота ее украсить своей могилой. Но ты командуешь людьми. И пользуешься тем, что дисциплина для них святое дело...
- Ясно. Чего вы хотите?
- Ночевка нужна, Володя! - задыхаясь, сказал Корепанов. Голос его звучал хрипло, натужно, слова вылетали, будто киксы трубы в неумелых руках.
- Где? На чем? Под чем?
- Пусть холодная. Но идти больше нет сил... Еще полсотни шагов, и спустимся головой вниз...
- Холодную?! На 7200?! Тех, кто останется жив, прошу запомнить мои слова: половину из нас пневмония прикончит еще до утра. Будь я один, шагу больше не сделал бы... Поступил бы как хочется - не как надо. Но завтра должен вас всех привести на поляну. Всех! Категорически против ночевки. Мы пойдем вниз... хоть по-пластунски. И ночевать будем в палатках - осталось триста метров...
Я повернулся и двинулся вниз. Шел не оглядываясь к слышал сзади шаги. Идут! Если идут, то идут все. Благословенна альпинистская дисциплина!
В два часа ночи мы были в палатках на высоте 6900. Разожгли примус, согрели чай и в тепле легли спать.
  
#6 | Анатолий »» | 07.09.2012 19:25
  
0
ГЛАВА VII. ДУМЫ О ЖИВЫХ


Говорят, плохое держится в памяти дольше, чем хорошее. Неверно. Это придумали люди, живущие монотонной, однообразной жизнью. Они и в самом деле помнят больше плохое - их "хорошее" так однородно, так повседневно, так буднично, что его не упомнишь. Любая, самая мелкая неприятность - отклонение на их ровной, лишенной событийности линии жизни. Потому и запоминается. Но если линия ломана, если испещрен она всплесками, как развертка на осциллографе, если счастье трудное, добытое, как говорят, в борьбе и невзгодах, - если множество отрицательных всплесков венчается одним большим положительным, то и сам такой всплеск видится лучше, и память его удерживает много прочней.
Не прошло и двух дней после спуска, как пребывание на поляне стало меня тяготить. Я был в горах, но меня потянуло в горы. Поляна для альпиниста не горы.
Вечером, распивая чай в компании Рощина, Фомина и Граковича, я им сказал:
- Может, заодно и на Корженевскую сходим?
- А что, золотая мысль! - сказал Игорь. - Кто против?
Все были "за". Рано утром другого дня наша четверка вышла на пик Евгении Корженевской (7105 метров).
Мы одолели высшую точку и находились на спуске, когда на поляне случились события вроде бы незаметные, но по смыслу достаточно важные.
* * *
Под вершиной пика Коммунизма, на высоте 7350 метров, на последнем биваке уж год как находится мастер спорта, инструктор альпинизма, московский инженер Блюминар Голубков. Высота, время, погода ему не вредят - он мертв.
Около года назад команда во главе с мастером спорта Борисом Ефимовым совершала высотный траверс. Начинался он с пика Ленинград, последней вершиной был пик Коммунизма. Ребята хлебнули все, что "отпущено" восходителю на таком сложном и протяженном траверсе: горной болезни, разнузданной, сокрушительной стихии, смертельной усталости, бессонницы, недоедания...
Еще на пике Ленинград Блюм, как для краткости называли его друзья, почувствовал себя плохо. Но кому хорошо на этих высотах? Как узнать допустимую норму здоровья? И где взять прибор, которым можно ее измерить?
До завершения траверса оставалось меньше ста пятидесяти метров, когда на небольшом пологом пятачке команда Ефимова встретилась с другой группой. Среди ее восходителей был врач Владимир Машков. Ефимова беспокоило состояние Голубкова, и он попросил доктора осмотреть Блюма. После осмотра Машков отвел в сторону руководителя и сказал:
- Срочно вниз!
Оба повернулись, чтобы договориться с Блюмом. Тот сидел на рюкзаке, низко свесив голову.
- Блюм! - обратился Борис. Но, не услышав ответа, повторил: - Блюм! Ты что, заснул?
Блюм не заснул. Он умер...
Спускать тело своими силами они не могли - их не было, своих сил. Их не было даже для того, чтобы спуститься самим, - до поляны доползли на одной лишь воле. И вообще: история мирового альпинизма не знает случая, когда бы тело снимали с такой высоты. Точнее, говорить в этом смысле о мировом альпинизме вообще не приходится. За рубежом восходители оставляют тела погибших товарищей навечно в горах. Там думают так: нужно ли мертвому, чтобы на его пути от одной могилы к другой возникли еще могилы?! К сожалению, подобное было не раз.
Транспортировка тела сложна и опасна. Это "язычество", говорят нам иностранные восходители, когда заходит об этом речь. Они рассуждают... Впрочем, как они рассуждают, понятно. Логика очевидна. Против нее трудно что-либо возразить. Только не все измеряется логикой.
Мы рискуем жизнью, чтобы вернуть тело товарища в лоно земли обитаемой, потому что так нам велит наше сердце. Мы идем за останками смертоносными тропами по зову души. Ведь и сам альпинизм - порождение зова души. А если по логике, то мы воздаем душе, поскольку она в человеке так же важна, как и разум.
А если по логике: может, ясные, точные, очевидные аргументы наших зарубежных собратьев всего лишь соображения конъюнктуры? Может, они от тактики, а не от стратегии альпинизма? Может, это уже вопреки всякой логике - альпинисту легче, веселее, спокойней, если он знает: случись с ним несчастье, останки его не будут частью затерянного, необитаемого хаоса? Может, ему спокойней, если он знает, что люди зафиксируют значимость его жизни именно тем, что, рискуя собственной жизнью, снимут с горы его тело, чтобы покоилось ближе к ним? А если так, то ведь это в интересах развития альпинизма. Хоть "интересы" - слово здесь неуместное. Но ведь я рассуждаю с точки зрения чистой и очевидной логики.
Может, наконец, это способ напомнить живым о святости человеческой жизни? И это стратегия с далеким, уходящим во все человеческое будущее прицелом?
И все-таки каждый раз, когда узнаю, что при транспортировке тела погибли люди, я отрекаюсь от собственных взглядов на этот счет. Тогда я думаю: жертвовать жизнью можно только в одном случае - ради жизни.
Я не могу скрывать эту противоречивость, поскольку обойти молчанием такую проблему в книге об альпинизме невозможно, а чтобы отстаивать какую-то одну из двух этих позиций, недостаточно компетентен.
И вот теперь, пока штурмовали мы пик Корженевской, семеро восходителей под руководством Вадима Кочнева работали с акьей (транспортировочными санями), где находилось тело Блюминара Голубкова. Сначала их было двенадцать. Двенадцатый - Георгий Корепанов - после одного из акклиматизационных выходов заболел пневмонией. Когда он поправился, Кочнев отпустил его с нами на пик Коммунизма.
Дело в том, что, отправляясь на эту вершину, мы захватили с собой часть транспортировочного груза, чтобы забросить его к снежной могиле Голубкова. Корепанов же был участником того печального траверса и знал, где лежит Блюминар.
Осталось одиннадцать. В этом составе мы встретили их на плато у пещер (5600 метров). Мы спускались - они поднимались. Им еще предстояло... Предстояло с лихвой - добраться до отметки 7350 и оттуда тащить груженую акью.
Но дело обернулось хуже, чем думали, - погода испортилась. От плато до цели их сопровождал ледяной ветер, перед которым не могла устоять никакая восходительская утепленность. Когда добрались до нужной точки, четверо из одиннадцати оказались больны. И Кочнев немедленно отправил их вниз. Тяжесть транспортировки легла на плечи семерых.
Они подвели акью к вершине "жандарма" Верблюд - на 5200, то есть прошли около двух третей пути, и здесь окончательно выдохлись. Вадим Кочнев радировал в лагерь просьбу о помощи. Радиограмма пришла, когда мы - Гракович, Рощин, Фомин и я - спускались с пика Корженевской. Приняла ее Эля. Она сидела на связи, поскольку заниматься ничем другим не могла - на маршруте подморозила палец ноги, врачи сделали ей блокаду, и теперь передвигалась, только наступая на пятку.
Поляна никогда не пустует. И сейчас народу хватало. Но мастеров альпинизма, тех, кто мог бы пойти в помощь кочневцам, кроме Петренко, Корепанова, Ковтуна, нет. К ним-то и обратилась Эльвира. Ковтун заболел. На Корепанова тоже расчет плохой - воспаление легких выбило его из обычной формы на весь сезон. Он хуже многих других перенес восхождение и здесь, на поляне, был еще слаб.
Петренко, подстелив под себя одежду, привалившись к готовому рюкзаку, принимал горное солнце. Он ждал вертолета. Ждал уже несколько дней, чтобы добраться до Оша и оттуда лететь на Кавказ. Вертолет все откладывали, но сейчас сообщили, что он уже вылетел.
Впрочем, Петренко теперь не спешил, ожиданием не томился, не нервничал, поскольку на чемпионат все равно опоздал. Сейчас на Кавказе он мог быть только зрителем, но не участником.
Сама Эльвира, несмотря на больную ногу, тут же, что называется, взялась за ботинки. Хотя понимала - толку от нее там немного. Но нельзя же, призывая других к благородству, оставаться самой в стороне?
- Что будем делать? - обратилась она к Петренко.
- Я не могу. Мне на чемпионат надо. И вообще - Шатаев нас отпустил. Считай, что вертолет пришел вовремя и я улетел.
Вертолет вскоре прибыл. Жители поляны - а здесь, как правило, знают все всегда обо всем - напряженно, как говорят, затаив дыхание смотрели, как направлялся Петренко к машине. Он шел медлительно, чуть вразвалку, лениво опустив голову, как ходят обычно люди его стати. И все, кому этого очень хотелось, видели в его неспешной походке проявление душевных колебаний, нерешительности. Все ждали: вот-вот движение его и вовсе увянет, он остановится, перемнется с ноги на ногу и повернет обратно. Но он подошел к вертолету и легко взобрался в кабину...
Взревел мотор. Пошел винт... Но обороты вдруг заредели, и в проеме фюзеляжа снова показался Петренко. Он спрыгнул и быстро, почти бегом, ринулся к группе девушек, окруживших Эльвиру.
Они смотрели на него, как смотрят близкие на человека, перемахнувшего ограду скамьи подсудимых после полного оправдания судом. Эля потом рассказывала - дескать, совсем позабыла о тех, кто нуждался в помощи. Ей казалось: истинно пострадавший - Петренко. Его хотелось спасать. И как стало легко на душе, когда узрели это счастливое самоспасание!
"Спасенный" подошел к девушкам и сказал:
- Девчата, а где моя пиала? Никто не видал? Эльвира первая пришла в себя. Ей захотелось быть утонченно внимательной и даже угодливой. Она напрягла память и вспомнила, что вместе пили чай в палатке душанбинцев.
- Девочки, в самом деле, где же его любимая пиала? - захлопотала она. - Поищите, пожалуйста... Дайте человеку улететь со спокойной душой.
Пиала нашлась. Петренко направился к вертолету и через минуту исчез "во чреве машины"...
А Эля ушла в палатку, уткнулась в подушку и зарыдала. Истерика длилась до поздней ночи. Ее никак и ничем не могли успокоить. Лагерный врач дал ей несколько сильнодействующих таблеток. Но толку от них не больше, чем от конфеток драже... Вера в человека, мне кажется, - проявление некоего общественного инстинкта. Того, что понуждает людей к объединению и взаимодействию. Известно: любое общество так или иначе вырабатывает единые для всех идеалы, к которым оно стремится, в которые верит. Есть идеалы - есть общество. Если их нет, то могут быть только разобщенные, неспособные к жизни единицы. Чтобы жить, человек должен обладать способностью воссоздавать идеалы и верить в них. Повторяю: думаю, что такая способность заложена в людях в виде инстинкта и обладает его силой. Неудовлетворенный инстинкт, как известно, вызывает порою бурную реакцию. Эльвира была из тех, у кого этот инстинкт особенно развит.
Потом она говорила мне, что чувствовала себя обманутой "Может, все как Петренко? - думала она. - Только делают вид, фарисействуют, играют рыцарей? Может это всего лишь театр, цирк шапито? Может, и мой Володя?.. А я, как дура, верю... Выходит, я просто неумный, наивный человек... И все они в душе надо мной смеются... Может, Петренко-то самый искренний из них?.."
...Я рассказал о Петренко, чтобы подчеркнуть высокую нравственность нашего альпинизма. Говорят, исключение подтверждает правило. Можно добавить: чем сильней оно отклоняется от правила, тем достоверней выглядит само правило.
...В десять вечера мы прибыли на поляну. Пока раздевался, разувался, умывался, мне рассказали о положении кочневцев. А через полчаса в палатку ко мне зашли Гракович и Рощин.
- Ну что, надеваем ботинки? - обратился ко мне Валентин.
- Пока тапочки... Пошли к рации...
Связавшись с Кочневым, я спросил, могут ли они подождать до утра. И услышал в ответ: "Вполне".
Рано утром - пяти еще не было - мы вышли тройкой из лагеря, а в девять, пройдя вертикаль 1300 метров кратчайшим путем, стояли на верхней точке "жандарма" Верблюд. Взяли с собой шестьсот метров трехмиллиметрового стального троса весом в пятнадцать килограммов, блок-тормоз (собственной конструкции и изготовления Граковича) и еще кое-какие средства транспортировки.
Валентин - человек, богатый умом и спортивностью. Талантов у него много больше, чем времени, - на пять жизней хватит: кандидат географических наук, неоднократный чемпион по горно-прикладным видам спорта, отличный восходитель, скалолаз, спасатель и, как бывает у людей с пытливым умом, не лишен склонности к изобретательству, благо, что страсть эта имеет выход - альпинистское снаряжение. Зная об экспедиции Кочнева, он вылетел на Памир, прихватив с собой некоторые плоды конструкторских стараний. На всякий
случай, авось кому понадобится.
Понадобились: сберегли силы, сократили время и в какой-то мере снизили теперь степень опасности.
Спускали по скальному гребню, сыпучему настолько, что казалось, он шевелится. Натянули три подвесные канатные дороги, потеряв на это времени в два раза больше, чем намечали. Тяжелая акья, провиснув, скользила по тросу и издали походила на сказочную лодку, чудесно плывущую в воздухе. Темнота надвигалась быстро, и стало ясно, что сегодня нам спуск не закончить. Но пока еще видно, продолжали работу.
Вниз с высоты 4500 тянулся крутой снежно-ледовый склон. Здесь я закрепился на тросе и пошел с телом один. Срываясь с гребня, с визгом летели камни. Засечь их глазами уже невозможно - темно. Они ухали совсем рядом: выше, ниже, слева, справа... Где-то надо мной Гракович и Рощин выдают трос, но их тоже не видно. Страшно - может быть, страшно, как никогда. Мне и нынче не по себе, когда вспоминаю тот печальный "альянс" с телом Блюма...
Мы сбросили с ним вертикаль в четыреста метров. Но на отметке 4100 нас настигла плотная горная ночь. Утром меня подменил Валентин Гракович. Он вошел с акьей в узкий глубокий желоб. Все камни идут сюда - у всего, что сыплется сверху, просто нет иного маршрута. Благо, что утро, - с мерзлых, застывших склонов падают только редкие, случайные булыжники. Но их тоже хватает, чтобы жизнь висела на волоске. Эти последние двести метров стоили Граковичу не меньше, чем мне четыреста...
Через два часа после входа в кулуар тело Блюминара Голубкова было доставлено в базовый лагерь, на поляну Сулоева, потом по воздуху в Москву.
  
#7 | Анатолий »» | 07.09.2012 19:26
  
0
ГЛАВА VIII. ПАМИР-74


Безобидных гор не бывает. Горы - хищники. Иногда они спят, сытые, ублаженные... Подолгу, по многу лет. И людям мнится, будто они ручные. Все - и самые опытные, самые осторожные, осмотрительные - усыпляются, если горы подолгу спят. Правило "Безобидных гор не бывает" понемногу стирается в памяти...
...Мы идем по спокойной горе. По отлогим, безмятежным, миролюбивым склонам, похожим скорее на зимние равнинные поля, чем на грани семитысячника. Буйствует только свет. Кажется: если этой свирепой светосилы еще чуть подбавить, будет взрыв... Все остальное застыло - выпуклые тугие сугробы, с которых буквально стекает солнце, воздух, небо, панорама Заалайского хребта... Райская благодать - сюда бы детишек, кататься на санках! Откуда здесь взяться опасности! Это там, на Хан-Тенгри, на пике Победы - самом северном семитысячнике мира - гуляют ураганные ветры, лютуют морозы... Это на Хан-Тенгри и на Победе нужно продумывать все "на случай, если", учитывать нештатные ситуации, предвидеть непредвиденное. Здесь все известно, все понятно, все спокойно... Сюда бы детишек - кататься на санках...
Мы относились к этой горе как к ручной собачонке, клыки и челюсти которой хозяину неопасны. 45 лет мы относились к ней так, словно и давление здесь безобидно, и разреженность воздуха не удушлива. Поднимались на восьмой километр в небо так же уверенно, без сомнений в исходе, как на "Седьмое небо" в Останкине"
Она снова заснула, эта гора... Или опять притаилась?
Сорок пять лет - со дня первого штурма - она убеждала людей в смирении агнца. А нынче показала, чего стоит ее оскал...
Второй раз поднимаюсь я на пик Ленина - второй раз за последние две недели... Меня не пускали, отговаривали, запрещали. Я объяснял, убеждал, заверял - вырвался. Зачем? Чтобы увидеть ее в последний раз?! Конечно. Но это только полправды... Не мог же я говорить им о чуде, на которое все же надеюсь?! О микроскопической несбыточной надежде, в которую сам не верю умом, но верю душой?!
8 августа, на другой день после страшных событий, когда улеглось, прояснилось, японцы покинули свой бивак на 6500 и во второй раз вышли на поиски женской группы. Они нашли их на предвершинном склоне. От семи тысяч книзу, растянувшись метров на двести, друг за другом вдоль спуска, как пунктир на бумаге, лежали тела. Их было семь... Так и сообщили в лагерь зарубежные наши коллеги...
Семь, а где же восьмая?! И кто восьмая?
...Беспочвенная надежда, ни единого реального шанса. Спустись она в затерянное, но обитаемое место Па-мира нынче, через три дня после катастрофы, мы бы об этом знали. Крохотная надежда повисла в воздухе и держится одной лишь силой моего желания. Я пытаюсь ей ставить "подпорки" - придумываю фантастические варианты, но ни в одном из них концы с концами не сходятся. Знаю - глупо. И все же надеюсь... Я должен отыскать восьмую...
Со мной челябинцы. Их четверо - друзья челябинского альпиниста Валерия Переходюка. Его супруга, Галина Переходюк, - одна из тех, кто лежит сейчас наверху... Еще одна альпинистская чета, разведенная горами... И он рвался с нами... И для него "восьмая" - зыбкая надежда...
Идем слишком медленно. Или так кажется?.. Боль, что копится внутри, сильнее любого допинга. Я пытаюсь ускорить темп, но вместо этого лишь нарушаю размеренность альпинистского шага... Впрочем, быстрее двигаться невозможно. Снегу вдвое против обычного. От-работка следа, как никогда, нынче сложна. Следы нужно делать на совесть, иначе провалишься вглубь, что называется, с ручками...
Странное лето. Аксакалы не помнят такого снежного лета.
Две недели назад, 25 июля, я и мастер спорта Дайнюс Макаускас - мой друг и напарник по восхождениям - ехали к пику Ленина с юго-западного Памира. (Там у нас было несколько выходов с альпинистами ГДР.) По дороге видели, как на альпийских лугах увязали овцы в снегу. Пастухи перегоняли отары вниз, в Алтайскую долину, думая, что уж там-то спасут животных от голода. Но и в долине белым-бело... В ночь на 25 июля пришел небывалый циклон и выбелил горы до самых подножий. Международный лагерь "Памир" расположился на поляне под пиком Ленина, на высоте 3700 метров. Поляна на то и поляна, чтоб быть зеленой. Мы застали ее покрытой снежным пластом сантиметров в тридцать. Позднее в этом сезоне подобное повторилось дважды.
Именно в это время, 25 июля, когда снегопад накрыл район пика Ленина, американская четверка Гарри Улина совершала восхождение на пик XIX партсъезда. Внезапно они почувствовали сильный толчок.
Землетрясение на Памире - явление частое. Но сейсмические волны, двигаясь из отдельных эпицентров, - в районе Афганистана - Ташкента, - как правило, приходят сюда ослабленными. На этог раз удар был не менее четырех баллов. Этого хватило с лихвой, чтобы привести в движение созревшие для схода массы снега.
Крупная лавина накрыла американцев. Однако опытные альпинисты сумели освободиться. Видимо, рассуждая по принципу: самое надежное укрытие от снарядов свежей воронке, они поднялись вверх по следу лавины и поставили там палатку. Но вероятность, как бы она ни была мала, со временем становится фактом, Возможно, этого не было тысячу лет и не будет еще тысячу... Но это случилось теперь - вторая лавина сорвала восходителей и потащила их вниз. Трое сумели выбраться. Четвертый, Гарри Улин - один из сильнейших альпинистов Америки, - погиб...
По сигналу бедствия в воздух поднялся вертолет и сбросил американцам питание и маркировочные стойки, чтобы обозначить местонахождение тела. Из лагеря навстречу потерпевшим вышел спасотряд из советских американских и французских восходителей. Это была первая жертва горы...
Злосчастный ночной снегопад, что случился с 24 на 25 июля, застал женскую группу в пещере на 5200 метров. Девушки оказались здесь по случаю второго акклиматизационного выхода, который планировался до высоты 6000 метров. По научной и практической раскладке подъем на этот уровень должен был дать им необходимое привыкание к высоте, так сказать, акклиматизационный запас, достаточный, чтобы после подняться еще километром выше. Так намечалось, но так не вышло. Опасное состояние снега и случай с Гарри Улином вынудили лагерное начальство дать команду о спуске всем, кто находился на склонах. Такую ситуацию застали мы с Дайнюсом, когда прибыли в международный лагерь "Памир". На поляне не задержались и часа - нас попросили подняться на 4500 и сообщить руководителю американкой команды Шонингу о гибели Гарри Улина. (Бивак его находился за перегибом, а рации "Виталки" работают только на прямую видимость.)
По дороге встретили возвращавшихся девушек. Отдали им письма и сказали, чтоб нынче же ждали нас в гости. Они таинственно переглянулись, прицельно сверху вниз осмотрели каждого и ничего не ответили.
В лагере мы принялись разыскивать палатки женской группы. Но нам сказали: команда Шатаевой проживает на той стороне ручья, за крепостной стеной, и вход туда по спецпропускам. Мы переправились, точнее, перешагнули, через ручей и стали искать крепостную стену. Она нашлась: толщиной и высотой в один "кирпич". Правда, за отсутствием кирпичей стена состояла из белых, разложенных кольцевым пунктиром камушков.
Охранник, она же дежурный повар, Ира Любимцева, вооруженная дымящейся, видимо, только что вынутой из стряпни поварешкой, услыхав наши шаги, выскочила из кухни-палатки и тут же дала сигнал тревоги. Из "памирок" высыпал гарнизон. Дайнюс, случайно переступивший "стену", тут же был схвачен и выдворен за пределы крепости. Эльвира, сохраняя престиж вожака, соблюдая ритуал, осталась в своей резиденции. Ей доложили. Она церемонно вышла и, оглядев "чужестранцев", спросила:
- Кто такие? Чего хотят?
- Говорят, в гости... - ответила Элла Мухамедова. - В гости-и?!
Она повернулась и, подав знак, увела всех, кроме Вали Фатеевой. Эта осталась на часах.
Нас мариновали минут пятнадцать. Из палатки слышался женский гомон, то и дело прерываемый взрывами смеха. Потом появилась Люда Манжарова, держа в руках чистые листки бумаги и авторучку. Не замечая нас, она отдала их Фатеевой и сказала:
- Пусть напишут заявление. Каждый в отдельности. Можно в одном экземпляре - мы не бюрократы.
Мы написали: "Просим вас принять нас, так как очень хотим есть".
Наконец вышла Нина Васильева и объявила:
- Совет рассмотрел ваши заявления и счел причину уважительной. Совет постановил: выдать спецпропуска.
Объявив нас гостями, они некоторое время оказывал ли нам подчеркнуто вежливый, внимательный прием стараясь не выходить из ролей. Это всех забавляло, всем хотелось поиграть этот спектакль подольше. Но иногда они забывались и отпускали в наш мужской адрес вызывавшие взрывы смеха колкости. Наконец Таня Бардашева сказала:
- Нехорошо, девочки! - И, обращаясь к нам, добавила: - Не принимайте близко к сердцу - они тут ходят и ищут: кого бы высмеять?!
- Что вы, что вы! - ответил Дайнюс. - Мне как-то охотник рассказывал: медведи даже любят, когда их пчелки кусают. Но охотник, как всегда, наверное, врал...
Поднялся притворный переполох. Возмущенные, они заговорили открытым текстом, дескать, подумать только: мы пчелки, они медведи!
Они понимали друг друга с полуслова, с одного взгляда и так слаженно поворачивали разговор в свою пользу, будто и в самом деле читали роли спектакля.
А собрались они две недели назад, 10 июля, в Оше, многие из них увидали друг друга впервые. Некоторых Эльвира знала только по прошлым восхождениям, остальных же только по переписке, которую начала в январе 1974 года.
После этого вечера мы провели в женской "обители" еще два дня, получив разрешение поставить палатку (нас, правда, огородили белыми камушками).
Они жили как хорошо вышколенный экипаж корабля - дисциплина, точность регламента, пунктуальность его выполнения, знание своих обязанностей, своего рабочего места. Ни разу не пришлось нам услышать слова пререкания, оспариваний, увидеть надутых губ, недовольных мин, осуждающих взглядов. Поведение, которое буквально посрамило восточную пословицу: "Две женщины - базар".
Прогуливаясь со мной возле палаток, Эльвира кивнула на маленькую утоптанную лужайку и сказала:
- Это наш "зал заседаний". - Вы что, здесь танцуете? - И танцуем тоже.
- Вообще-то ты молодец. Группу сделала...
- Опять ирония?
- Нет. На самом деле.
- Неужели я дожила до твоей похвалы?! Чудеса! Лагерь понемногу замолкал. Голоса в женских палатках стихали. Лишь откуда-то из-за ручья слышалась шуточная песня под гитару: Ах, какая же ты лас-сковая, Альпинистка моя, скалолазка моя...
Скоро и эти полуночники замолкли, а я все не мог заснуть, и в голове у меня крутился этот прилипчивый рефрен. Я знал, что Дайнюс тоже не спит, и сказал ему:
-Вот тебе и женщины. Такой порядок в мужских группах еще поискать... ... Но я о другом думаю... Бьют в одну точку - мы, мол, женщины, не уступаем вам, мужчинам, ни в чем. Вроде бы в шутку, игрушечно...
- Не "вроде бы" - точно в шутку. Они и хотят, чтобы мы были сильнее, и любят нас за то, что сильнее...
- Так мы всегда и думаем. И они так думают - думают, что этого хотят... И все-таки "вроде бы". Есть у них несогласие... Вековое несогласие.
- Несогласие с природой? - спросил я.
- Точно так. Подспудное, загнанное в подкорку, накопленное поколениями. Почему они так стараются? Потому как выпала им почетная доля высказать свое несогласие... Отстоять сословие! Над ними тысячелетия! тяготеет наш скепсис...
- Наш еще полбеды... Свой собственный!
- Именно. Что получается? Они поднялись на альпинистский Олимп. Вскарабкались. Изодрались, исцарапались, превратились в сплошной синяк, но вскарабкались! Победили в драке. В какой? В физической! Вышли на Олимп и поверили в свои бойцовские качества. Только глядь, а над ними, как и тысячелетие прежде, все тот же скепсис... Стоят они на этом Олимпе рядом с нами и видят, что мы-то обозреваем панораму с отметки на голову выше. Но в запале победы кажется им, что и эту разницу можно преодолеть... если подняться на цыпочки. Вот и тянутся, а так ведь долго не простоишь...
- Боюсь, не им, а тебе все это кажется, - перебил я Дайнюса. - После их восхождений на пик Корженевской и Ушбу я решил, что сам господь бог ни черта не знает женской породы. I
- Возможно, я не спорю, говорю только то, что мне кажется. А еще мне кажется, что, фетишизируя дисциплину, они... Как бы сказать?.. Подводят, что ли, себя?! Они знают: один из краеугольных камней альпинизма - дисциплина. Их восхищает, что сильные, здоровые, волевые, самостоятельные мужики так умеют подчиняться. Думаю, потому восхищает, что им-то самим дается это с трудом. Они, по-моему, больше всего боятся упрека: дескать, женщины собрались - какая ж там может быть дисциплина? Вот тут-то и забота номер один - не дать повода для таких упреков, в первую очередь самим же себе, вести себя так, чтоб комар носа не подточил. Вот тут-то и мое беспокойство - не перехватили бы лишнего. Боюсь, они так стараются, что не дисциплину, а послушание ладят - дисциплину без инициативы, без самостоятельности. Если разобраться, то у самой независимой женщины самостоятельность все-таки слабое место. У нее в генах заложен расчет на защиту мужчины...
Раньше у меня с Дайнюсом не могло быть на этот счет разногласий. Но события последних двух лет поколебали мое мнение.
В 1971 году Эльвира задумала восхождение на семитысячник женской группой. Всю зиму 72-го подбирала она команду. А летом четверка под руководством Галины Рожальской, где, кроме Эльвиры, были ее подруги, Элла (Ильсиар) Мухамедова и Антонина Сон, покорили пик Евгении Корженевской (7105 метров). В сущности, это первое в мире успешное женское восхождение на семитысячник. Хотя попытки были и до этого. В следующем, 73-м году Эльвира организовала и возглавила еще одну женскую экспедицию, которая совершила траверс легендарной Ушбы. Это и есть факты, с которыми не поспоришь. Однако в чем-то Дайнюс был все же прав. Хотя правота его лишь подчеркивала, умножала их подвиг. Можно только предполагать, до какой степени отягощало их работу наше мужское неверие. В одной из статей, посвященных первому женскому восхождению, Эльвира писала: "Психологический барьер, его преодоление - вот одна из основных задач нашего восхождения-экспе-римента... И реплики скептиков: дескать, женщины и суток не могут прожить без эксцессов - звучали предостерегающе. Может, это иногда и бывает правдой".
Они справедливо считали, что в их лице экзаменуются женщины. Любой промах вызовет восклицание: "Женщины!" А самое главное - возглас этот при случае готов был сорваться из их же собственных уст. Они старались провести свой поход, загнав "под каблук" женские эмоции, - спокойно, без спешки, с мужской выдержкой и рассудочностью. Все это дало психологическое состояние, которое называют "жизнью с оглядкой".
Они были скромны в своем женском самоутверждении - без замахов на большой спортивный скачок, без желания привести мир в изумление, вызвать овации. Женское восхождение лишь очередной, последователь-ный шаг этих спортсменок, тот, что находится рядом с достигнутым. Они пошли на него, хоть в душе и подозревали: а не лежит ли он за пределом их женских возможностей? И не действует ли здесь "табу"? Поэтому подходили к делу разумно, осторожно, больше всего боясь переоценки своих сил. Еще в Москве Эльвира сказала мне: хочу, дескать, провести восхождение под девизом: "Тише едешь - дальше будешь".
То же самое говорила она и Володе Кавуненко, который уговаривал Эльвиру идти на пик Хан-Тенгри.
Этот северный форпост крупнейших вершин Земли по тяжести прохождения можно сравнить с гималайскими восьмитысячниками, хотя формально он в "номенклатуру" не вошел - до семи тысяч не дотянул пяти метров (6995). Образно говоря, стужей тянет даже со страниц истории этой горы. Здесь и в базовом лагере - на высоте четырех тысяч метров - посреди жаркого августовского лета свирепствуют снежные бури. Люди с трудом пробираются от палатки к палатке. Можно себе представить, что наверху... Большую часть года вершину скрывает мощный слой облаков. Кажется, будто они приделаны к ней навечно, как купол зонтика к трости, и так же незыблемы, как и сама гора. Бесконечные снегопады. А лавины идут с частотой метропоездов. Погода меняется быстро, резко и неожиданно. Недаром район этот называют "гнилой угол".
...Кавуненко убеждал Элю ехать в Тянь-Шань, поскольку и сам планировал штурм Хан-Тенгри. Он ей доказывал: ничего, дескать, страшного нет, иной раз и пятитысячник, на который идешь без опаски, такого перцу задаст, что после год неохота смотреть на горы, зато недоступная вершина вроде пика Победы вдруг на всем маршруте возьмет да и "солнце повесит". Самое главное, выбрать нужный момент - мы его выберем. Взаимодействие, мол, двух групп облегчит задачу и принесет успех и той и другой.
Ему, как и всем нам, было немного боязно за женщин. Зная, что служебные дела могут меня увести из района женского восхождения, он решил, что лучше, если женщины будут поближе к нему. Тогда их можно подстраховать незаметно для них.
Но Эльвира не отвлекалась от темы "Женское восхождение". Женское! Она сразу же усекла подтекст и заявила Кавуненко:
- Ты думаешь, мы понарошке? А вы вправду! Володя, мы ведь не за призами. Других, может, иной раз и есть смысл обмануть, но себя-то зачем же? Запомни: самые большие скептики в этой истории сами же женщины. Понимаешь? Я сама в себя верю не до конца, хотя и побывала на Ушбе и Корженевской. Спорю сама с собой и иду на пик Ленина, чтобы еще раз себе доказать. А ты, джентльмен, на Хан-Тенгри под ручку меня приглашаешь.
Но от опеки избавиться нетрудно, если ее не хочешь. И отказалась она, конечно, не по этой причине: она понимала, что Хан-Тенгри им пока еще не по силам.
Они не хотели рекламы, громких газетных статей и безмерных преждевременных восхвалений. Вот письмо, которое написала Эльвира Ильсиар Мухамедовой незадолго до выезда на Памир.
"М о с к в а
Элка, здравствуй!
Вот и начнем отсчитывать денечки до встречи. Уже недолго. Радость через край. Хочу тебя еще раз поздравить с "женским днем" - днем, когда утвердили нашу группу.
Стоит ли изливаться? И так все ясно. Только еще не верится.
У меня к тебе дело. Первое - не забудь карточку медосмотра взять с собой. Второе - не знаю, возмож-но это или нет - палатка, в который вы жили с Галкой на поляне, хороша. Не смогла бы ты такую достать? Нам, конечно, дадут, но, видимо, памирку. И третье. Свое любимое (конфеты, сигареты или что-либо другое) припаси как свое фирменное блюдо к "дамскому столу".
Наши шефы В. М. Абалаков и В. Н. Шатаев верят нам и в нас очень и очень. Думаю, что мы не подведем. Тетки собираются хорошие.
Элка, я очень суеверная. Ради всего - никому никаких интервью. Пусть мы уедем молча, ага? Не хотелось бы никаких упоминаний ни строчкой, ни словом. Хотя в Союзе уже знают, так пусть знают. Но ничего нового ни о себе, ни о группе, ни о восхождении. Раннее толкование не лучший исход нашего дела.
Поняла намек?
Целую. Шатаева".
На другой день - 28 июля - я проснулся, не было еще шести. Парусина скатов желтела, словно подсвеченные витражи. Я приоткрыл полог и увидел чистое небо, яркое солнце и обнаженные горы. Казалось, на всем полушарии ни единого облачка.
Я разбудил Дайнюса, "показал" ему погоду, и без лишних слов, поздравив друг друга с добрым утром, стали укладывать рюкзаки. Через час в память о нашем пребывании остались лишь белые камушки.
Перед уходом я заглянул в памирку к Эльвире. Она спала - крепко настолько, что против губ на подушке виднелось влажное пятно. Глядя на нее, вспомнил слова Евгения Тура, сказанные им где-то в журнальной статье: "Когда мне говорили, что альпинизм делает женщин грубыми и мужеподобными, я всегда приводил в пример Эльвиру, ее изящество, женственность, необык-новенную душевную щедрость".
Мы оставили им записку о том, что пошли "погулять" на пик Ленина, и отправились в лагерь оформить заявку на восхождение. По дороге встретили знакомого парня из Ленинграда. Узнав о нашей затее, он сказал:
- Вы что, рехнулись? Вдвоем по такому снегу?! До пяти тысяч не дотянете - сдохнете!
Дотянем. С нашей акклиматизацией можно на восьмитысячник. За последний месяц мы, что называется, прописались на высоте. Погода и спортивная форма давали все основания рассчитывать на успех.
28 июля поднялись на 4500. Можно было двигаться дальше, но решили, на первый день хватит. Зато назатра к вечеру оставили под собой полуторакилометровую вертикаль и лагерь разбили на отметке 6000 метров.
Уставшие, но с настроением именинников и с сожалением, что альпинизм не имеет зрителя, мы легли спать. Но перед тем как заснуть, все же устроили сами себе овации, и этого нам хвагило.
Утром 30 июля погода по-прежнему стояла хорошая, распаляя наш восходительский азарт. Поразмыслив немного, мы оставили рюкзаки и палатку, проглотили по банке сока и двинулись в путь. К 16.00 вертикаль в 1150 метров вся до последней пяди ушла вниз. Под нами пик Ленина... Десять минут на процедуру с запиской, которую заложили в туре у бюста Владимира Ильича. Десять минут счастья - на этот раз особенно обостренного чувства. Может, оттого, что подъем сопровождался постоянным ощущением точности, мастерства, необычного темпа?
В 16.10 начали спуск. Однако...
Еще на подходе к высшей точке черно-серый вал облаков надвинулся на вершину. Сильный ветер со шквальной внезапностью закрутил поваливший снег. Видимость 10-15 метров. Мелкий след на последнем участке замело через четверть часа.
Положение не просто трудное - критическое: палатки, рюкзаки с едой, примус с горючим, снаряжение остались в лагере на 6000 метров. Надо спускаться, но куда? Выбора нет. Выход только один - положиться на собственный альпинистский нюх, иначе "холодная" ночевка. На вершине да в такую погоду.
Ветер валил с ног, забивая лицо жестким, колючим снегом. Скрючившись, чуть ли не утыкаясь в колени лбом, через каждые два-три шага пережидая невыносимые порывы метели, почти вслепую мы все-таки двигались вниз. Через час, даже при этой ничтожной видимости, нам стало ясно, что находимся на неизвестных склонах... Но куда бы ни идти, лишь бы чувствовать под ногами спуск.
Возможно, мы вышли из этого адского горизонта, возможно, погода попросту начала униматься, но вскоре ветер ослаб, прояснилось, стало теплее.
Книзу склон расходился веером, напоминая метлу. Дайнюс заметил первым и радостно крикнул: "Метла!" Все-таки мы везучие: "метлой" называют хорошо знакомый альпинистам маршрут...
В тот день мы спустились к пещере на 5200. Нашли там все, что нам было нужно: продукты, мешки, снаряжение, а главное - примус с горючим. Переночевали в сытости и тепле. Назавтра поднялись на 6000, сложили далатку и с полными рюкзаками вернулись обратно. Приближаясь к "обжитой" высоте, еще издали заметили знакомые памирки и поняли - женщины. Пещеры пришлись им не по душе, и они устроились на поверхности, поставив палатки шагах в двадцати.
Нас встретили Эля, Нина Васильева, Валя Фатеева. Остальные уже спали. Все трое взялись хлопотать насчет ужина.
Мы принялись рассказывать о своих приключениях. Дайнюс намеренно вскользь, между прочим заметил, что с 4500 на 6000 поднялись за один день. Нам все же очень хотелось аплодисментов. И мы их дождались. Нина, округлив от удивления глаза, переспросила:
- Полторы тысячи?! Вдвоем по такому снегу?! Слышали, девушки?
- Это вредная для нас информация, - вмешалась Эльвира. - Девчата, запомните: как говорят в Одессе, не берите себе это в голову! Мы сами по себе. Ни за кем тянуться не станем. У них свои задачи, у нас свои. Им с нашей не справиться никогда - пусть попробуют со-вершить женское восхождение! - Это не фокус, - сказал Дайнюс. - Случается, и мужчины ходят по-женски... Мы как-то с Володей видели: шесть мужиков забились в нишу и ждали, когда помрут. Пришлось применить силу. В буквальном физическом смысле. Нахлестали троим по щекам - осталь-ные сами пошли... Теперь каждый праздник шлют телеграммы...
- Да... - вздохнула Эльвира. - Грубой мужицкой силы нам не хватает... Ладно, - заключила она. -
Пусть так: брюки - хорошо, платье - плохо. Но мы останемся в платье - подражать никому не станем, и гонку устраивать не будем. Мы создадим свой стиль Восхождения - женский, поскольку не должны и не можем ходить так, как ходят мужчины. Торопиться нам некуда. Контрольный срок у нас 9 августа, и к этому времени траверс через Раздельную выполним.
Задача их выражалась тремя словами: траверс пика Ленина. Это в данном, конкретном случае означало: подняться по маршруту через скалу Липкина, пересечь вершину и спуститься на другую сторону через вершину Раздельная. Это и есть план, к нерушимости которого наши женщины, по понятным читателю причинам, относились более свято, чем в подобных случаях мы, мужчины. Мы посмотрели б на это просто: удался траверс - хорошо, нет, и не надо - будет вершина. Они же считали, что им этого делать нельзя, чтобы не вызвать очередного обобщенного восклицания: "Женщины!"
...Они накормили нас котлетами с гречневой кашей, напоили чаем с вареньем.
Ели мы с аппетитом. Эльвира, улыбаясь, откровенно смотрела мне в рот - ей нравился мой аппетит... В штормовках и с ледорубами они оставались женщинами... Минут через десять все, что я съел, было на снегу. Эля забеспокоилась, но состояние у меня было такое, что готов хоть еще раз идти на вершину.
- Не волнуйся. Все нормально. Так у меня уж второй день. Ты же знаешь - на высоте это бывает.
Потом мы надели рюкзаки. Но прежде чем уйти, я отозвал Эльвиру в сторону и сказал:
- Если увидишь, что кто-нибудь на пределе, оставляйте вещи, палатки на 6500, штурмуйте вершину и возвращайтесь по пути подъема - черт с ним, с траверсом! Обещаешь?
- О чем речь, Володя? Если кто-нибудь заболеет, никакая вершина в голову не пойдет. Тут же начнем спуск. Но если поднимемся на вершину, от траверса отказываться не станем. Пойми - нам это неудобно. Если база предложит - другое дело...
- База может не знать ваших дел.
- Мы ничего не скроем, все доложим как есть. Дайнюс уже поджидал меня шагах в сорока ниже. Я двинулся в его сторону, но, пройдя немного, обернулся и крикнул:
- До скорой встречи в Москве! Пригласи всех девчонок к нам в гости!
В 23 часа мы прибыли в лагерь и подсчитали, что весь поход длился 80 часов - со всеми блужданиями и повторным восьмисотметровым подъемом - с 5200 на 6000.
Приняв поздравления товарищей, легли спать. Служба призывала меня в Москву. Утром самолетом прибыли в Душанбе, и в тот же день я вылетел домой.
7 августа 74-го года в адрес Комитета физкультуры и спорта СССР прибыла телеграмма из международного лагеря "Памир". В ней говорилось о гибели швейцарской альпинистки Евы Изеншмидт. Причина: экстремальные метеоусловия, сложившиеся в районе пика Ленина.
Вечером того же дня мы с заместителем председателя комитета В. И. Ковалем вылетели в Ош. Прибыли ночью и немедленно связались по радио с лагерем. 8 августа в эфир вышли слова: "Случилось большое несчастье..."
"...2. Заболевание двух участниц в момент нахождения команды на вершине значительно осложнило положение группы и способствовало трагическому исходу.
3. Основной причиной гибели группы явились крайне сложные внезапно возникшие метеоусловия, ураганный ветер со снегом, резкое снижение температуры и атмосферного давления, отсутствие видимости..."
Из выводов официальной комиссии.
Добавлять комментарии могут только
зарегистрированные пользователи!
 
Имя или номер: Пароль:
Регистрация » Забыли пароль?
 
© climbing.ru 2012 - 2019, создание портала - Vinchi Group & MySites
Экстремальный портал VVV.RU ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU